Новатерра-2. Часть 2. Рейдер

— ...само собой разумеется, — вещал атаман Головин.

Гостям он устроил не просто проводы — мол, скатертью дорожка и привет родным! — а новый митинг. После его короткого, на полчаса от силы, спича поочередно выступили ветеран донского казачьего движения, бальзаковского возраста вдова, косноязычный молодой урядник, девочка лет семи-восьми с огромным алым бантом в волосах — спасибо тебе, милое дитя, за краткость! — и пузатый купчина от лица азовских мещан. С утра было пасмурно, однако друзья-соратники всё равно обильно потели после хлебосольного приёма в офицерском собрании. Гетман же втихомолку благодарил самое себя за мудрую предусмотрительность — в пику настойчивым рекомендациям Головина пренебрёг стопкой водки и жбаном ледяного кваса перед завтраком, вследствие чего не страдал от испарины, равно как и не испытывал избыточного давления жидкости на стенки мочевого пузыря.

Но даже он нервно сглотнул, когда к микрофону снова потянулся Лев Николаевич.

— Господа казаки, дорогие гости, уважаемые азовчане! — начал тот. — Позволю себе занять ещё несколько минут вашего драгоценного внимания, дабы завершить наше сегодняшнее мероприятие на особенно возвышенной, я бы сказал, мажорной ноте...

Ну, что же, несколько минут — ещё куда ни шло, и гетман не стал в очередной раз слушать, как Головину до одури приятно было встретить в лице... от всей души радоваться... уповать... горячо надеяться... и тому подобное. Он размышлял над явлением первостатейной значимости: сумел ли за долгие годы истребить лично в себе тот особенный южнорусский говорок а-ля Михаил Сергеевич Горбачёв, который нёсся сейчас из расставленных по периметру плаца динамиков... А зря, кстати, не слушал — вопрос касался именно его, Полковника всея Руси! Сосредоточился он лишь тогда, когда над строем прозвучала зычная команда атамана.

— Господа казаки, равняйсь! Смирно! Учитывая всё вышеизложенное, малый старшинский круг Азовского округа Всевеликого казачьего Войска Донского сегодня, 22 августа нынешнего года, единогласно постановил...

— Я что-то не пойму, — прошептал Серёга, — наш добрый хозяин Лёвушка всё-таки кто по жизни — атаман окружной или всего ихнего войска?

— Думаю, окружной, — пожал плечами гетман. — До верхнего и среднего Дона его волосатые лапы пока не дотягиваются. Ну, а чин сокращает из ложной скромности.

— Угу, краткость — сестра таланта.

— Талантов у атамана с избытком! Подарок тот ещё, попомни моё слово...

Атаман же громогласно продолжал:

— ...постановил присвоить гетману Новоросской казачьей республики, нашему с вами земляку Твердохлебу Александру Александровичу звание почётного старшины Азовского округа Всевеликого казачьего Войска Донского и объявить его вместе с родными и близкими гражданами вольного Дона! Любо ли вам наше решение, господа казаки?

— Любо! Любо! Любо! — троекратно грохнул строй.

И новые друзья, уже сограждане, больше того — соратники, облобызались.

И атаман торжественно вручил почётному войсковому старшине офицерскую казачью шашку Высочайше установленного образца 1881 года в инкрустированных серебром ножнах с заплечной портупеей.

И гетман преклонил колено, растворил шашку, поцеловал стальной клинок и поклялся верно служить Отечеству.

И выступил с кратким благодарственным словом.

И говорил...

И говорил...

И говорил до тех пор, пока случайно не увидел за спиной супруги крепко сжатый кулачок...

Уже в пути через бескрайнюю степь Задонья, под далеко не благостным зноем разогнавшего утренние тучи солнышка, Алина не преминула подначить супруга подрагивавшим за спиной подарком.

— Очень кстати, вашество, тебе вручили эту сабельку!

— Это не сабелька, мать, а шашка, и ты — кстати, хорунжий — должна бы это знать. И почему, собственно, так уж кстати?

— Да так... — неопределённо пожала плечами супруга, явно что-то скрывая либо задумав некое коварство. — Дорога ложка к обеду... Знаешь, на кого ты похож с этой, хм, шашкой за плечами?

— Надеюсь, не на 'петуха' из мест лишения свободы. Остальное как-нибудь перетерплю, — сыронизировал гетман.

К вопросу о так уж кстати свалившемся за спину подарке он отнёсся с крайним небрежением. По чести говоря — никак. И даже не заметил, сколь многозначительно ухмыльнулась, заметив это, поотставшая Алина...

— Ну-ну, и на кого же я похож? — бросил он через плечо.

— На странствующего японского самурая.

— Что ж, это — ничего, сойдёт... Ладно, ты давай-ка, осваивай рысистый аллюр, а я... — гетман вздохнул, как, вероятно, адмирал Исороку Ямамото, когда получил известие о разгроме американцами его авианосной эскадры при атолле Мидуэй. — А я, японский самурай Нахерато Пивопито, опоясанный мечом катана, следуя путём воина бусидо, стану размышлять...

— ...чем бы опохмелиться? — хихикнула в спину супруга.

— Экая ты приземлённая, женщина, порождение ехидны! На случай опохмелиться у меня полная фляжка сакэ на ремне болтается, всю задницу уже отбила... А размышлять я стану перво-наперво о порхании бабочки в клубах пыльцы цветущей сакуры у подножия священной горы Фудзияма.

— Божественно!

— А то нет! Потом задумаюсь, где и как нам провести сегодняшнюю ночь...

— Весёлую ночку я тебе заранее обещаю!

— С тебя, блин, станется, — гетман скосил глаза распластавшееся по седлу мужское достоинство и подумал: 'Нет уж, на фиг! На работу! На работу!'..

— Да ты уж так заранее не убивайся, дорогое моё вашество! Скоро всё пройдёт. Сколько тебе той активной половой жизни осталось?!

'Неделя, может быть, — подумал он, — а то, глядишь, и меньше'. И если бы мог знать заранее, насколько оказался прав!..

— Лови момент! — воскликнула Алина.

И тоже оказалась как никогда права. И тоже не осознавала — даже не прочувствовала! — этого. Потому что Будущее до поры сокрыто от подавляющего большинства Homo Sapiens, равно как и от всего живого во Вселенной. Исчезающему же меньшинству, кому Грядущее в какой-то мере ведомо, осталось жить всего... всего-то ничего!

— Эй, да не тревожься ты так, гетман-сан! О чём на этот раз задумался?

— Да так, о пустяках...

— Например?

— Например, о Будущем. О союзнических отношениях с братьями по классу. О роли личности в истории...

— Эвон куда ты хватил!

— Ну, кому-то же нужно... Командир, как утверждалось в фильме 'Офицеры', обязан думать, дорогая моя, думать, а не просто шашкой махать!

— Намашешься ещё! — усмехнулась Алина. — В такой знаменательный день...

Но гетман-сан её уже не слышал. Самурай Гетман-сан преобразился в правителя уровня божественного императора-микадо. И взялся размышлять о вышеперечисленном, с присущей лишь воистину великим (а также круглым идиотам) загадочной улыбкой на лице наблюдая за порханием комаров над ушами Аквилона и ощущая биение фляжки, полной нагретого солнцем сакэ, по своей правой ягодичной мышце. Слава богине Аматэрасу, не по левой! Потому что великий император всегда прав!

Перво-наперво он поразмыслил о том, что в Азове новороссов приняли душевно, превыше всяческих похвал и самых смелых ожиданий. К душевности прибавлен сложившийся уже де-факто военно-политический союз. Больше того, пузатый купчина, толково выступивший на митинге, он же глава местной торговой палаты и по совместительству кум атамана, в составе крепкой станицы отправляется завтра в Новороссию для ведения предметных коммерческих переговоров. Самое же отрадное то, что между гетманом и атаманом, кажется, установились добрые человеческие отношения, которые, наверное, пока не правомочно назвать дружбой, но...

И гетман верил — так оно и будет продолжаться! Правда, не бесконечно. До тех лишь пор, пока не возникнет жёсткого пересечения взаимных интересов. Крестьянину Ускалке Матюкову (имена и фамилии подлинные, из писцовых книг Дударовского погоста времён Петра I Алексеевича) глубоко и всесторонне плевать на тот факт, что житель соседней волости Харюша Палкин бессовестно оттяпал шмат худой земли Северо-Запада России у какого-то Нечая Юркина. Но если его собственный сосед, хитрован Кучка Чуркин, вдруг скорректирует межу в пользу своего сиротского имущества, то он как минимум получит от Ускалки по мордам, а то, глядишь и вилы в бок да 'красного петуха' в избу...

Лёвушка же Николаевич, каким бы ни казался простоватым, благостным и добродушным, явно способен и межу перекроить, и в морду сунуть, и вилы в бок засадить, и такого 'красного петуха' пустить по городам и весям, что мало не покажется. Слабохарактерному альтруисту ни при каких способствующих обстоятельствах не удалось бы за считанные годы сколотить мощную военно-политическую общность людей на беспредельных во всех отношениях постчумных пространствах. Для этого нужны — и они есть, тут уж к гадалке не ходи! — расчётливость ушлого негоцианта, иезуитское коварство, крепкие кулаки и непреклонная решимость применять их по прямому штатному предназначению, а также везение сродни фарту американской старушки, снявшей на рубеже тысячелетий джек-пот в сумме шестидесяти двух миллионов баков...

К примеру, гетман Твердохлеб, при всех своих несомненных — ну, или сомнительных — достоинствах, за истекшие двенадцать лет правления даже не пытался распространить суверенитет Новороссии на близлежащие земли. Но и 'подарком' в этом плане тоже не был. В своё время за стаканом чая правдоруб Серёга выпалил ему в лицо:

— Ты, Старый, сколько бы ни корчил из себя добренького либерального демократа, по жизни остаёшься тем ещё тираном! Правда, не из кровопийц и держиморд. Эдаким простецким, мягкосердым, справедливым барином, которому не западло и стопку с холопами опрокинуть, и баб ихних пощупать у колодца, и с косой выйти по росе в луга, и в 'стенку' встать супротив мужиков соседнего помещика. Но всё равно ты причёсанный, напомаженный, обмазанный повидлом деспот!

Помнится, Константин тогда добавил:

— Ты, Саныч, тихо, мягко, неторопливо, постепенно, без, с одной стороны, слезливых уговоров, а с другой, без крика и репрессий к оппонентам, но всё равно как-то очень убедительно, а главное, бескомпромиссно, перекраиваешь всё на свой лад. У тебя, конечно, бывают и резкие телодвижения, но они — вовсе не правило. Ты похож на симпатичного толстого паука-гипнотизёра, так ловко оплетающего муху паутиной, что жертва считает крепкие путы нарядом от кутюр. Я ведь прекрасно помню, как в давний уже год основания общины именно ты продвинул для жизнеустройства Новороссии казачью идею. Но сейчас все почему-то полагают, что она — плод коллективного творчества братьев Основателей, а сам ты — чуть ли не слепой исполнитель нашей воли. Если бы ты, Саныч, как-то вдруг с похмелья возжелал сделаться фараоном, мы уже через месяц заложили бы первую пирамиду в Новой Александрии, причём каждый искренне считал бы, что это глубоко выстраданное лично им, единственно верное сегодня решение, а казачество — анахронизм, вредный перегиб, историческая ошибка. Кстати, ошибка чья угодно, только не твоя!

— Можешь быть спокоен, Костя, — возразил ему гетман (хотя, по совести сказать, слова друзей ласкали его душу, как горячий душ ласкает тело перемёрзшего полярника), — стать фараоном лично я не пожелаю даже в состоянии непреходящего наркотического опьянения.

И тут снова вмешался Богачёв со своей разлюбезной правдой-маткой.

— Ты не пожелаешь, Старый, это уж как пить дать! И потому лично ты не так давно переизбран гетманом на новый десятилетний срок. Но брат Костик абсолютно прав, и потому, когда ты рано или поздно в силу тех либо иных причин сложишь с плеча гетманскую булаву, мы — или те, кто уже сменит нас — никогда не вознесём на государственный пост номер один человека, подобного тебе. У правителя, на наш взгляд, должно наличествовать уязвимое место, дёрнув за которое, его, если начнет творить глупости, можно без шума сковырнуть с престола. У тебя такого места нет. Но, к нашему общему счастью, больших глупостей ты не творишь, а малые не наносят непоправимого ущерба государству и лишь служат укреплению твоего — а значит, и нашего — авторитета.

— Серёга, я разумный человек! — уверил тогда друга гетман. — Меня не обязательно за что-то сдёргивать, чем-то травить или взрывать, достаточно просто сказать: братан, тебя не нужно, уходи!

— И ты уйдёшь?! — взвился Сергей. — Костян, мы зря потратили уйму времени на беспредметный диспут! Ты, старое самовлюбленное дерьмо, прочухаешь приготовления к перевороту — даже не приготовления, а просто замысел такового — раньше, чем он вызреет в умах. Ты убедишь всех, до последнего щенка-гимназиста, в своей правоте. А когда возмущённый народ потащит оппозицию на цугундер, сам же взойдёшь на подмостки эшафота и от лица верховной власти помилуешь заблудших как искренне раскаявшихся, твою мать!..

— Что? — спросила Алина где-то за его спиной.

— Что 'что'? — непонимающе ответил тем же гетман.

— Ну, ты меня позвал... Чего хотел?

— Во, блин, мысли вслух... — пробурчал он под нос. — Я говорю, мать, что-то у меня аппетит на свежем воздухе разгорелся, а в кармане одни шоколадки.

— Вообще-то странно — на такой жаре... Любитель простокваши! Надо было завтракать, когда Лёва предлагал, а не корчить из себя постника.

— Ах, не терзайте мою нежную самурайскую душу!

— Ах, извините, гетман-сан! — саркастически воскликнула Алина и подвела Басмача к Аквилону. — Держи атаманский пирожок!

Есть гетман не хотел, просто брякнул в своё оправдание первое, что пришло на ум, и критично оглядел печёную 'манну с небес'.

— Это с чем?

— Это с морской капустой и филе медузы — по рецепту совета директоров вашей компании Toyota. Жуй, пока дают!

— На тебе, убоже, то, что мне не гоже, — снова буркнул под нос гетман.

— Чего? — не разобрала супруга.

— Я говорю: спасибо, дорогая! Морская капуста чрезвычайно пользительна для самурайских организмов, а филе медузы, как справедливо полагают товарищи ниндзя, способствует выработке таких качеств настоящего бойца, как хладнокровие, гибкость и плавность движений. Банзай!

— Воистину банзай, — усмехнулась она. — Что значит по-японски 'кушай на здоровье'...

Может, 'случайно' уронить? — подумал гетман. Однако пирожок — на его, пирожка, беду — и впрямь оказался с капустой, правда, сухопутной, зелёным луком и яйцом. И гетман-сан не без удовольствия отправил его по назначению. А вслед за ним — второй. И третий. И ещё один...

— Чего ещё желает гетман-сан? Сакэ? Гейшу? Сакуру? Харакири?

— Гетман-сан желает выпить холодной простокваши, полежать пару часов в тенёчке и поразмышлять, — ответил он предельно честно.

А как иначе? Только так! Ведь честь для самурая куда важнее подогретой водки! Без чести у самурая выход один — харакири под цветущей сакурой...

— Скромное, однако, желание... Могу удовлетворить его ровно на треть — размышляй себе дальше, гейша удаляется.

— Как далеко?

— Да так, пройдётся вокруг Фудзиямы. Вдруг кто-нибудь захочет отведать её прелестей...

— И воссоединится гейша с геем, — торжественно продекламировал гетман, — и гармония навеки воцарится в Стране Восходящего Солнца, по-простонародному именуемой Ямато Ниппон. А одинокий самурай Нахерато Пивопито, не желая быть участником междоусобной войны кланов Мицубиши и Простокваши, побредёт дальше путём воина, с головой погрузившись в размышления...