— О нет, друг мой. Я такой же, как вы. Мы вообще с вами очень похожи, не находите? Наши устремления, наша страсть, скорбь — едины. Вместе мы расплавим мир и придадим ему единственно правильную форму. Вот только маленький нюанс... От вас кое-что потребуется.
— Только скажите! Все что вам будет угодно!
— Не мне, доктор, что вы такое говорите?
— Простите, — стыд немедленно придавил половинчика к земле. "Да что ты будешь делать?" Ольт покраснел.
— Не извиняйтесь, дружище, право, не стоит, — каждая морщинка улыбающихся глаз альва заполнилась теплом, — мы всего лишь мирские души, нас одолевают слабости, мы ошибаемся — но меняем мир лишь тогда, когда боремся с собственными недостатками.
— О, да! Клянусь, я сделаю все, чтобы стать таким же, как вы.
— Ни в коем случае. Оставайтесь собой, доктор. Таким, какой вы есть. В такого вас мы верим. До свидания же, друг мой. До скорого свидания.
— До свидания! Я буду ждать. Но молю, скажите, когда же мы снова встретимся?
— Скоро, доктор. Уже очень скоро. Ждите вестей.
ГЛАВА 15,
в которой я размышляю о вреде курения,
но сталкиваюсь с угрозой иного характера
Первые часы ночи — самое практичное время для частного детектива. Мысли о постели крадучись подбираются к головам уважаемых одушевленных, и те, для пущей крепости сна, спешат поскорее закончить деликатные дела. В это же время из вонючих и сырых недр города на свет зажигаемых фонарей выползают те, из чьих хитрых глаз и кривых ухмылок знающий сыщик выманит сведений больше, чем из любого дневного информатора. Ну разве не удачное время для поиска бродяг и попрошаек?
Натянув шляпу по самые брови, я, отбросив попытки сохранить достоинство, продирался сквозь косые струи дождя по ярко освещенной улице. Любой случайный полицейский вполне мог бы арестовать меня за, скажем, чрезмерно таинственный вид, но представителей трогательного недоразумения, которое в Вимсберге называлось законом, поблизости не наблюдалось. Шипение газа и шорох дождевых капель сплетались в уникальный шум, который при всем желании не давал мне почувствовать себя одиноко. Стоило закрыть глаза — и казалось, будто я в самом центре оживленного народного гуляния, но веселятся вокруг исключительно ящеры.
В такое время извозчики стараются держаться ближе к центру, где вовсю оживает город, к кабакам, откуда уже кое-кого выносят, да к светлым местам — и желательно с навесом. Поэтому, хотя в немалой степени и из-за жадности, повозку я искать не стал. Все равно пешим ходом до Северных Ворот было не больше полуоборота пути.
В окнах "Любимицы судеб" не горел свет, дверь была заперта, и вся жизнерадостность трактира, обычно катившая от него широкими, почти зримыми волнами, словно испарилась. И пусть в иное время я непременно заинтересовался бы странностями любимого заведения, в тот момент меня заботило совсем другое. Я вдруг осознал, какую глупость совершил. С чего бы бродяге двое суток сидеть под дождем и ждать человека, который недвусмысленно послал его подальше? Это вредно не столько для крепкого здоровья попрошайки (а живучести в этом сброде побольше, чем у тараканов), сколь для его доходов — сидеть среди ночи у закрытого трактира, возле городских ворот, за которые никого не выпускают? Да уж. Энтузиазм меня подвел. Несколько сегментов я изобретал тихие, сдержанные проклятия и даже пару раз сплюнул в бурлящую воду, но это оказалось ожидаемо бесполезно. Зато я выпустил пар и вспомнил о дыме. Под навесом у входа в "Любимицу" я нашарил в кармане сигареты и с чувством закурил. Не знаю, кто придумал врать, будто сигареты успокаивают. Видимо, фабриканты. Четыре из последних пяти лет я убил на бесплодную борьбу с дурацкой привычкой, которая начала тяготить уже через несколько месяцев после старта. Но без толку. Травяная зараза, поселившись в легких, не собиралась отпускать пойманную и аккуратно спеленатую жертву. К тому времени я выдерживал без курева самое большое неделю, но за это время успевал достать и себя, и всех, с кем сталкивался, — по работе и нет.
Помнится, одну из моих немногочисленных пассий, альвини Лорес, такие метания здорово злили. "Брокк, заявила однажды она, заполнив глазищами все обозримое пространство, если хочешь курить, — кури. А не охота травиться — кури хорошие сигареты. Вот и все. А сейчас прекрати жалеть себя и иди сюда". И несмотря на то, что всех ожиданий незаконнорожденной дочери миррионского мануфактурщика я в ту ночь так и не оправдал, совет мне понравился. Довольно быстро я научился обходиться парой-тройкой пачек "Красного лейтенанта" целую неделю.
Фильтр затлел и обжег пальцы. Я с досадой отбросил окурок, проследил его последний путь и предсмертную вспышку, а потом получил страшный удар в плечо и растянулся в луже, прямо под вывеской "Любимицы Судеб". Стало больно и очень обидно.
Тот, кто мне врезал, стоял спиной к фонарю, и в легком газовом ореоле я видел лишь могучий безликий силуэт. Он мог быть орком, мог — человеком или даже высоким альвом. Но такой удар сделал бы честь даже эггру — все, что я мог, это беспомощно разевать рот и судорожно всасывать воздух в обмякшие от боли легкие. И когда те, вроде бы, встрепенулись, громила приблизился ко мне и преспокойно пнул в ребра. Было безумно больно, зато вернулось дыхание. Я немедленно застонал. Таинственный незнакомец, продолжая молчать, процокал по мокрым булыжникам в сторону. Я почти бессознательно отметил, что сапоги негодяя были подкованы. Здоровяк наклонил голову, оставив серебриться на свету лишь ежик коротких волос, и превратился в совсем уж бесформенную кляксу. Из собственных недр клякса извлекла небольшую дубинку и мерно захлопала ей по невидимой ладони. Заметив, что моя рука подбирается к отвороту плаща, незнакомец коротко подшагнул и влепил мне в ребра еще один пинок. Я сжался в тугой комок душной боли. И тогда на сцену соизволил выйти режиссер.
Этот был полной противоположностью жестокому напарнику. Малого роста, неплохо одетый. Лицо скрывал все тот же контражур, но клочок там, линия здесь — кое-что то и дело выплывало из темноты. И я удивлялся даже сквозь боль. Светло-бежевые полы плаща изумительно гармонировали с ярко-синими сапогами для верховой езды, а те в свою очередь мило оттеняли кирпичного цвета цилиндр. В руках нелепого попугая вертелась черная трость.
— Уилбурр Брокк, — его голос и облик, подобно предметам туалета, яростно спорили друг с другом: говорил маломерок хриплым басом. И он не спрашивал, а утверждал, а это редко радует в беседе с незнакомцами.
— Кто, простите? Таких не знаю, — я постарался забыть о попранной гордости и нывшем плече и удивленно вытаращил глаза.
— Ай, оставьте, — пробасил щеголь, — мой добрый друг ведь вас по голове не бил. С чего бы иначе вам терять память? Но к делу же, к делу. Я так занят сегодня ночью...
"Ага, — подумал я, — чисткой перьев".
— Так вот, мастер Брокк, — сволочной силуэт говорил спокойно и даже дружелюбно, игнорируя мои корчи в грязи. — Мне бы хотелось донести до вашего сведения, что многие клиенты считают вас крепким профессионалом и подлинным знатоком своего дела.
— Я... счастлив, — прохрипел я, осторожно уподобляя тело младенцу в материнской утробе. Рука вновь аккуратно потянулась под плащ, и — о чудо! — громила этого не заметил.
— Рад разделить с вами счастье. Но это еще не все! Многие клиенты лелеют надежду, что если им вновь потребуется помощь, они всегда могут на вас рассчитывать. А вы, мастер Брокк, как думаете? Могут?
— Да, все что угодно, — в пальцы ткнулась холодная рукоять. Но торопиться было рано.
— Это замечательно. Приносить пользу старым друзьям — что может быть лучше? Уважаю, мастер, уважаю. И в знак уважения дам совет, который, уверен, будет ценнее двух томов инструкций.
— Красиво сказано, — я не забывал корчиться, а сам осторожно, стараясь не выдать себя, одной лишь кистью тянул оружие на свободу.
— Вы еще не слышали сам совет. Настоящий шедевр краткости и доступности, — сукин сын упивался собственным красноречием, — вот, оцените сами: забудьте о дурацкой истории с похищением.
— Мог бы догадаться, — буркнул я, но быстро осекся, когда большой силуэт неспешно шевельнулся. Удара в ребра не последовало.
— Но право же, детектив, профессиональная гордость хороша только тогда, когда есть кому ее испытывать. Надо же понимать, когда задача не по силам. Намекаю — это как раз она. Бросайте вы это дело, мастер Брокк. Скоро шумиха закончится, и поедете вы в свой Эскапад, да забудете все, как страшный сон, это я вам обещаю. Договорились?
— Я... подумаю над вашим предложением.
— Вот и замечательно, — его радостное хихиканье мне понравилось куда меньше угроз, — просто превосходно! И что еще приятнее, остаток ночи у меня свободен, так что я, пожалуй, пойду. А вам, чтоб не скучали, оставлю товарища — пусть поможет утвердиться в решении. У него наверняка найдется парочка веских аргументов. До свидания, мастер Брокк. Хотя я — как, думаю, и вы, — рассчитываю на "прощайте".
Он замолчал и ушел. Какое-то время слышались шаги, а потом глухо ухнул кнут, зацокали по булыжнику копыта, и дробно загрохотали по мостовой, завращались невидимые колеса.
Подбородок саднило — должно быть, приложился о камни, когда падал. Но дотронуться до ссадины и оценить масштаб повреждений я не мог — громила никуда не делся. Он подпирал трактир до тех пор, пока от цокота и грохота не осталось даже эха, и лишь тогда плавно, одними плечами оттолкнулся от стены. Повел могучими плечами и огляделся — я различил грубые, но определенно человеческие черты и мешковатую рыбацкую одежду. А еще — скучающую полуулыбку на лице и короткий шлепник в кулаке, который здоровяк недвусмысленно держал на отлете.
Медлить было нельзя. Я рывком выхватил руку из под плаща, одновременно нажимая кнопку на рукояти, и длинное лезвие кинжала мгновенно раздалось в стороны тремя лепестками. Мышцы сжались, и когда дубина дернулась к моему лицу, я резко отшатнулся и ткнул клинками в противника. Скулу обожгло. Удар прошел вскользь, но обещал оставить хороший синяк. А противник отскочил назад, не задев кинжала, и легкость его движений никак не вязалась с громоздкой статью.
Я немедленно встал на ноги, и мы закружились по мостовой. Кинжал был длиннее дубины, и, по идее, опаснее, зато сам громила был сильнее, да и голова у него не кружилась. Поэтому оба медлили, не решаясь нанести первый удар. Меня пошатывало, а плечо ныло так сильно, что пришлось перебросить оружие в левую руку. Правую же я сунул в карман плаща и намотал полу до самого локтя. Не ахти, какая защита, но чем равнее шансы, тем лучше. Оставалось лишь подгадать момент для одной хитрости, но враг делал все, чтобы не дать мне сосредоточиться. К счастью, мне помогли.
Рычание мотора властно подмяло под себя монотонное шлепанье капель о булыжник, и синий паромобиль со знаками Круга на носу и дверцах стремительно вырвался из недалекого переулка. Здоровяк совершил лишь одну ошибку — оглянулся, и я немедленно этим воспользовался. Вторая кнопка у самых лезвий освободила тугую пружину в рукояти, и маленький трезубец стремительно рванулся к горлу громилы. Куда без единого звука вошел почти на всю длину, пробил кадык, горло и остановился в глубине черепа.
Человек всхрапнул от изумления. Он отчаянно косил, пытаясь рассмотреть, что его убило, да так и рухнул, сведя глаза к переносице. Представление закончилось.
Пока я стоял над телом, размышляя, что дешевле — достать клинок, или не мараться и купить новый, синий паромобиль остановился в двух шагах. Высокий желтоглазый магпол застал триумф жадности — я сосредоточенно выдирал трезубец из черепа здоровяка. Судя по всему, где-то внутри тот нашел кость.
— Самозащита, я правильно понимаю? — знакомый низкий голос почти не выражал эмоций, но "почти" не включало в себя любопытство.
— Да еще какая, — лезвие поддалось, и я слегка пошатал его, не глядя на собеседника. — Вам надо было это видеть. Я, признаться, до конца не был уверен, что попаду, но он отвлекся на вашего монстра, — я не глядя ткнул пальцем в сторону пофыркивавшей машины.
— Примем это, как официальную версию, — металлическая маска кивнула, — чего он хотел, Брокк?
— Они. Был еще один, но уехал в повозке. А хотели того же, чего и от моего клиента, инспектор — невмешательства. Все просто: мне ломают кости, я тихо лечусь, и не занимаюсь не своим делом.
— Думаете, покушения связаны, детектив?
— Не думаю, а прямо-таки уверен.
— И что натолкнуло вас на эту мысль?
— Все... — кинжал все-таки вышел из раны, и я резво отскочил от брызнувшей темной струйки. До инспектора не долетело ни капли. От резкого движения голова закружилась, оружие упало на землю, и инспектор наклонился, чтобы подать его мне. Рукав плаща слегка задрался, и там, под тканью, почудился гладкий отблеск металла. Да пальцы магпола коснулись мостовой с далеким от мягкости звуком. Я невольно нахмурился, принимая кинжал, но инспектор, как ни в чем не бывало, продолжал говорить.
— Вы помните о нашем соглашении, Брокк?
— Забудешь тут... В смысле, конечно, инспектор. Я доложу вам, как только узнаю что-нибудь новое о нанимателе, хотя это и противоречит профессиональной этике. Да... И еще — вам не знакомо это лицо?
Черты искаженного последней судорогой лица были хорошо видны, лишь подбородок был весь залит кровью.
— Конечно же нет. Но мы, пожалуй, заберем труп. Для опознания... другими сотрудниками.
— Никаких проблем. Мне он, собственно, не нужен, — я потряс головой. — Разрешите идти, инспектор?
— Идите, Брокк. И все время помните о договоре.
По его сигналу двое ребят в синих плащах резво выскочили из машины и загрузили тело прямо в салон. Не прошло и сегмента, как, взвизгнув шинами, паромобиль скрылся за поворотом.
Я же отправился на бульвар Поющих Игл. Хотелось навестить одну очень примечательную личность, но для начала следовало переодеться. Авторитет в подобных делах очень важен. А как выглядеть достойно с разбитой мордой и в заляпанной грязью одежде?
Извозчик, вопреки моим ожиданиям, нашелся быстро и, к моему вящему удовольствию, почти безропотно согласился везти подозрительного оборванца.
ГЛАВА 16,
в которой счастливое детство трактуется неожиданным образом
Некоторые одушевленные смотрят на карту Вимсберга и утверждают, что город похож на свернувшуюся змею. Хвост ее плавно погружается в океан, а голова скрывается под встопорщенной чешуей черепичных крыш. И отчасти они правы. Это действительно длиннющая и ленивая змея. Вот только голов у нее несколько. И в каждой — собственный мозг. И каждая — себе на уме. И каждая считает, что главная — именно она.
Та голова, к которой я направлялся, звалась Астаном Болзо, было ей около шестнадцати лет отроду, и своими владениями она звала все открытое и закрытое — особенно закрытое! — пространство в районе южной стены.
