— А большая могла быть доза? — Белла посмотрела на меня с сочувствием.
— Как сказать... Приличная. У нас в городке, конечно, есть лекарства, есть запас крови, так что умереть мы, наверно, не умрем. Но неприятно.
Заглянул врач:
— Готово.
— Ну, как там дела? — Трубин повернулся к нему. — Все-таки перелом?
— К счастью, обошлось. Я думал — компрессионный, но имеет место лишь ушиб. Чувствительность ног у нее уже восстановилась. Полежать ей надо, меньше движений, больше отдыха. Кстати, у девочки малокровие — вы бы ее подкормили.
— Подумаем... вы вот что, уважаемый, подготовьте-ка ее к перевозке, я уже вызвал машину. Хорошо? У нас ей лучше будет.
— Нежелательно вообще-то... — начал врач, но замолчал и махнул рукой с усталым, невыспавшимся видом. — Как хотите.
— Кстати, у вас счетчик Гейгера есть?
— Нет, к сожалению. А..? — доктор удивленно вскинулся.
— Ну, на нет и суда нет, — Трубин бодро хлопнул себя по коленям. — Спасибо за оказанную помощь.
Врач, пятясь, закрыл дверь.
— Ну, все, теперь велит кабинет отмывать, — хмыкнула Белла. — Перестраховщик. У нас как-то ртуть разлилась из термометра, так даже потолок заставил мыть — на всякий пожарный случай.
Я посмотрел на свои ободранные ладони, на сверток, стоящий теперь почему-то на кушетке в углу, на Трубина, на Беллу. Голова была уже ясной, и в ней вдруг завертелась одна-единственная мысль: "Чтобы там ни взорвалось, я должен ее еще раз увидеть. Еще один раз. Один".
Мой несчастный сверток снова выглядел как-то иначе, но я, смертельно уставший от его перевоплощений, мысленно махнул рукой: "Да и черт с тобой...".
* * *
В то лето воздух слишком рано, еще в начале августа, сделался осенним, несмотря на щедрость солнца и удушливую жару. Осень выползла едва заметным холодком из полумрака подъездов и лежала по утрам под деревьями и скамейками, как тень, она встречала нас по дороге на службу, провожала вечером домой, а ночью, засыпая, мы вдыхали ее сладковатый коричный аромат, напоминающий духи.
В день нашей свадьбы с Хилей было неожиданно прохладно, резко-солнечно, неспокойно — осень чувствовалась острее обычного. Дул неровный порывистый ветер, он гнал по яркой синеве неба клубы облаков и играл флагом на далекой крыше городского Совета — словно одинокий алый факел полыхал там, не сгорая.
После того страшного дня, когда Хиля сидела комочком в углу маленькой комнаты и смотрела на меня взглядом мертвой, прошло две недели. Боль ее перестала бросаться в глаза, но я точно знал, что она не утихла, и даже свадьба тут вряд ли поможет. Но, тем не менее, я оформил на службе отпуск, купил новый галстук, вычистил ботинки и в десять часов утра зашел за Хилей, сжимая в руке три розы — белые, полураспустившиеся, аккуратно упакованные в блестящую золотистую бумагу.
Машина уже подрулила к дому и стояла напротив подъезда, вымытая, нарядная, с алой лентой на капоте — на эту ленту оглядывались проходящие девушки. Водитель вылез и принялся протирать фланелью стекла и зеркала, строя девушкам рожицы.
Хилю я застал почти готовой: в белом шелковом платье, в веночке из бумажных цветов, в лаковых туфлях, она стояла перед зеркалом и красила губы. Мать, приятно заплаканная (ей ведь ничего, совсем ничего не сказали об изнасиловании), обняла меня, поцеловала в щеку, подержала в объятиях: "Эрик, Эрик...". Отец, совсем поседевший, важный, пожал руку: "Ну вот, теперь и родственники". "Не говори "гоп", — пробормотала Хиля, отстраняясь от гладкой зеркальной поверхности и придирчиво разглядывая свое лицо. Что она пережила за все эти ночи, за эти безжалостные утра и эти дни, полные бодрых улыбок, предназначенных родителям — неизвестно, но внешне все выглядело прекрасно: глаза, губы, румянец, длинные ресницы, духи.
— Ты красавица, — сказал я, подходя сзади и обнимая ее за талию. — Моя самая красивая девочка...
Следствие уже закончилось, преступника отправили в изолятор — сокамерникам на радость. Хиля старалась обо всем этом не задумываться. Но одна морщинка между бровей у нее все-таки появилась.
Мои родители шуршали в комнате, перепрятывая подарки, шептались. Я зашел, поцеловал маму: "Ну, мы поехали". "Папа" внимательно посмотрел на меня:
— Это — точно? Ты ведь не благотворительностью сейчас занимаешься?.. Ты любишь ее?
— Люблю, — я двинулся к выходу, прислушиваясь, не вышла ли на лестничную площадку моя невеста. — А сейчас — даже больше. Все, папа, я полетел. Через час вернемся.
Хилю я увидел на лестнице, у того самого окна, где мы когда-то познакомились. Нарядная, свежая, с розами в руках, нереально красивая, она стояла, понурившись, и безучастно смотрела на облака, словно за те несколько минут, что ее никто не видел, она успела растерять все свои воспоминания и чувства.
— У кого будем жить, у меня или у тебя? — я остановился рядом с ней.
— Эрик! — Хиля оживилась и ласково ткнулась лбом в мое плечо. — А я что-то... не знаю. Вспомнила тот вечер...
— Да, ты стояла такая маленькая, в шубе...
— Маму встречала.
— Да, точно. Я помню... Не грусти, мой хороший, у нас ведь столько всего будет. Пойдем? Я записал нас на половину двенадцатого. Но надо подъехать пораньше, мало ли, на всякий случай.
Она тряхнула головой, будто сбрасывая тяжелые мысли:
— Знаешь, Эрик, ты какой-то... ну, таких людей не бывает. Таких славных, порядочных — я это имею в виду. Мне даже страшно, до того ты хороший человек...
— Ну, ты даешь! Страшно! — я засмеялся. — А я должен быть, наверное, сволочью? Ну, или — на худой конец — ковырять в носу?
Она фыркнула, глядя на меня сияющими глазами:
— Я люблю тебя.
У машины, наблюдая за деловитым шофером, стоял незнакомый молодой человек лет тридцати и курил, странно держа сигарету — кончиками большого и среднего пальцев, отставив остальные в сторону. Он был в дешевом костюме из хлопка, какие носят обычно начальники участков на фабриках и сотрудники рабочих инспекций, но впечатление разрушали тяжелые, почти квадратные учительские очки и длинная неровная стрижка, растрепанная ветром.
Хиля приостановилась, глядя на этого человека. Завитая прядь волос выбилась из-под белого венка и легла через ее лицо, зацепившись за жесткие от туши ресницы. Я тоже замедлил шаг. Парень улыбался, стоя в расслабленной позе, и было в этом что-то необычное, почти неправильное — то ли его неприкрытое любопытство, то ли безделье, то ли странный, какой-то неровный внешний вид.
Шофер обернулся на нас, с улыбкой убрал тряпку и плюхнулся на свое место. По случаю торжества он выстирал комбинезон и прицепил маргаритку к замасленной рабочей кепке, но широкое деревенское его лицо все равно оставалось слегка неумытым, неважно выбритым и облезшим от солнца.
Я открыл перед Хилей заднюю дверь машины:
— Прошу!
Странный парень перенес вес тела на другую ногу и почесал нос:
— Женитесь, да?
Вопрос показался мне глупым: а что же еще мы собрались делать, если на моей невесте белое платье, на мне — новый праздничный костюм, а капот автомобиля перетянут алой лентой? Не за покупками же едем — без слов понятно. Но вежливость, самая простая вежливость, заставила меня ответить:
— Да, разумеется.
Парень кивнул и вроде бы собрался отойти, но вдруг остановился:
— Красивая машина.
— Это служебная, — я смотрел, как Хиля усаживается, расправляет платье и пристраивает на коленях цветы.
— А-а... Здорово, когда есть такая служба. Поздравляю вас.
— С чем, со свадьбой или со службой? — разговаривать с ним мне вовсе не хотелось, но что-то не давало просто сесть в машину и спокойно уехать.
— А и с тем, и с другим, — незнакомец щелчком выбросил окурок на газон.
Я поморщился. Не люблю, когда люди мусорят просто так, не по необходимости, а от свинства. Есть же урна у подъезда, что стоило сделать пять шагов?
— Извините, — парень словно угадал мои мысли. — Привыкаешь, знаете, на фабрике... А потом ставят тебя на новую должность, переезжаешь в приличное место, а манеры остаются. Я всю жизнь был рабочим, до сих пор от комбинезона отвыкнуть не могу.
— А теперь кто же?
Он оскалился в белозубой, но немного неестественной улыбке:
— А теперь я — инспектор Управления Статистики. Вот такой взлет, да. Можно сказать, из грязи — в князи.
Я пожал плечами:
— Кто вам сказал, что быть рабочим — это грязь?
— Но вы-то тем не менее не рабочий.
— Ну хорошо, — я счел нужным протянуть ему руку. — Всего доброго.
— Всего доброго, — он ответил на мое рукопожатие. — На всякий случай — я Зиманский, если понадоблюсь. Из пятой квартиры.
Пока я усаживался, он стоял и смотрел внутрь машины, даже не на Хилю или меня, а просто так — внутрь, изучая кожаную обшивку салона, полированные деревянные подлокотники, кнопки автоматического подъема стекол, дорогое радио с подсветкой. Глаза у него были светло-голубые, почти белесые, с крохотными черными зрачками, и от этого казалось, что глядит он остро и подозрительно. Я вздохнул с облегчением, когда машина тронулась.
— Кто это? — Хиля оглянулась через заднее стекло. — Неприятный какой-то тип, любопытный слишком.
— Говорит, был рабочим, — я тоже оглянулся. — А теперь стал служащим и живет в нашем с тобой доме.
Несколько минут мы ехали молча.
— Вы меня простите, что влезаю, — осторожно сказал шофер, встретившись со мной взглядом в зеркальце, — только вопросы он задавал всякие — про вас, про невесту вашу. Хотел послать его подальше, да не могу — начальник все-таки...
— Да какой он начальник... — я вздохнул. — А что спрашивал?
— Ну-у, к примеру, откуда вы сюда переехали, в какой квартире живете, почему вдруг женитесь...
— Боже мой, да какое его собачье дело?! — вскрикнула Хиля.
— Про родителей еще, — добавил шофер. — Вы не думайте, у меня на все вопросы ответ один: "Не знаю и знать не хочу".
Я ему сразу поверил: этот простоватый человек, всего три года как переехавший из пригородов, считался идеальным шофером для начальства — именно за свою неболтливость. Но настроение все же слегка испортилось.
— Ладно, — я потрепал Хилю по руке. — Завтра разберемся. Еще не хватало такой день портить.
У здания, где располагался наш Семейный отдел, не было ни одного автомобиля. В общем-то, это и редкость, обычно молодожены приезжают на автобусе или приходят пешком, особенно фабричные — у них считается особенным шиком явиться целой толпой, прошествовав перед этим по всем улицам своего квартала и собрав как можно больше поздравлений.
Часы показывали одиннадцать двадцать, когда мы вошли в просторный, украшенный бумажными гирляндами вестибюль с яркими плакатами и выписками из Семейного кодекса на голубых стенах. На скамейках весело болтали три или четыре пары: девушки в простеньких платьях из белого сатина, молодые люди в новых негнущихся кепках. Все они были, кажется, знакомы друг с другом, особенно невесты — наверное, с одной фабрики.
Я подошел к окошку приема документов, отдал социальные карточки и сказал номер нашей очереди — сорок три.
— Ждите, пожалуйста, — служащая кивнула мне, что-то пометив в толстой книге. — Сейчас выйдут сорок вторые, и пойдете. Прошу не отлучаться.
— Вы — сорок третьи? — бойкая темноволосая невеста услышала, подбежала ко мне, махнула остальным. — Все-таки рано мы пришли. Думали, очередь будет...
— Тут же по записи.
— В санчасти тоже по записи — и все равно очередь.
Я засмеялся:
— Так то — в санчасти. А сюда приходят не насморк лечить, тут как бы... счастье выдают, что ли.
Девушка тоже засмеялась:
— Если так, здесь вообще давка должна быть — а нет.
Хиля недовольно смотрела в нашу сторону. Я знал — она не ревнует, дело в другом. В памяти сразу всплыла картинка: летний вечер, складской район, кирпичный дом, дети-двойняшки, на которых Хиля накричала за то, что они стояли и слушали наш разговор. Я уверен: если бы там оказались, скажем, дети дознавателя или даже какого-нибудь помощника младшего бухгалтера вроде меня — ее реакция была бы совсем иной.
— Ну, что ты? — я подошел к ней и встал рядом, как можно ближе. — Простая вежливость. Человек спросил, я ответил.
— Человек спросил, — она хмыкнула. — Почему к тебе вечно лезут с вопросами всякие... люди? Не ко мне, а именно к тебе?
С протяжным скрипом открылись высокие двери главного зала, и вышли мужчина и женщина средних лет, довольные, смущенные, с тревожно бегающими глазами. За руку женщина вела мальчишку лет шести, а мужчина весело помахивал в воздухе раскрытой социальной карточкой, давая просохнуть чернилам.
— Номер сорок три, — объявила в микрофон служащая.
Провожаемые взглядами, мы вошли в зал. Я уже бывал тут, на свадьбе родителей — ведь присутствие ребенка обязательно. А Хиля шла впервые, и ладошка ее в моей руке взмокла от напряжения.
Зал внутри выглядит огромным и пустым, потому что мебели в нем почти нет — лишь длинный, на троих, стол да скамейка со спинкой — напротив.
— Проходите и садитесь, — улыбнулся нам старший регистратор. Наметанным глазом он сразу определил, что мы — из служащих, и держался с нами соответственно.
За огромными окнами сквозь последние солнечные сполохи забарабанил дождь, слитным движением склонились на ветру тополя. Мы уселись на жесткую скамью, и Хиля прижала к себе цветы, словно они были ее младенцем. Младший регистратор зачитал наши имена и фамилии и спросил, все ли правильно. Секретарь приготовилась писать: перед ней лежал желтый бланк протокола с красным угловым штампом Семейного отдела и гербовой печатью внизу, под пустыми типографскими строчками.
— Итак, — младший регистратор поправил очки на своем узком, плотно слепленном восковом лице, — поскольку вы вступаете в брак в первый раз, я должен разъяснить вам ваши права и обязанности...
Мне показалось — они заговорили все сразу, хотя под сводами главного зала звучал только один голос, но эхо, о котором ходят настоящие легенды, многократно разносило его:
— Первичный брак заключается на трехгодичный срок. Брак не может быть расторгнут по вашему желанию, не может быть признан недействительным, не может быть продлен без вашего обоюдного согласия, кроме случаев, предусмотренных Приложением...
— По истечении трех календарных лет вы обязаны явиться в Семейный отдел по месту жительства для продления вашего брака. В случае неявки одного из вас или обоих в течение десяти рабочих дней с этой даты брак считается прекращенным...
— Семейный отдел оставляет за собой право контролировать факт вашего совместного проживания, для чего в нерабочее время, в выборочном порядке, вас будет посещать специально назначенный инспектор отдела...
— Брак может быть продлен без явки одного из вас, если в Семейный отдел будет представлен документ, подтверждающий ваше желание продлить брак, но невозможность явки в нужное время...
— Брак не может быть продлен при отсутствии вашего совместного проживания, даже если вы оба явитесь для его продления...
— Брак не может быть продлен, если по результатам выборочной проверки выяснится, что ваше совместное проживание не является постоянным, за исключением случаев, предусмотренных Приложением...
