Словами огня и леса. Часть 1

айамару — огонь, и шука — зверь.

— Было бы новое, — разочарованно протянул мальчишка. Почудился голос старшего — а чего ты хотел? Кайе поднялся было, но тут сверкнул еще один знак, и отсвет его будто прилип, разлился под кожей — тали, жертва.

— Ну! — вскочил мальчишка, с отвращением стукнув себя по груди, словно желая смахнуть следы знака. — Еще чего!

Но серебро напомнило, что на исходе луна, последний день — значит, пора к Башне, иначе можно и не успеть. В дверном проеме старший брат появился, поманил за собой.

Башня пела по вечерам. Если прильнуть ухом к старым ее бокам, можно было услышать низкий гортанный голос. А если коснуться пальцами — ощутить дыхание. Древняя, построенная на крови, она хранила Асталу и пела для нее, жила для нее.

В эту луну человека для Башни выбирал один из Кауки. Привез кого-то с окраин. Как часто бывало, привез на закате, и скинули дар с высоты ее. Кровь у подножия сама впитывалась в камни, оставалось только тело убрать.

Мальчишка сидел поодаль на мягкой траве, смотрел на Хранительницу с преклонением, в другие часы несвойственным ему совершенно. На служителей, спешивших к телу, внимания не обратил никакого. Тысячу раз поднимался на самый верх в полутьме по высоким ступеням, тысячу раз ловил ветер на вершине ее. Чудо Асталы, любовь Асталы... она прекрасна.

Над Башней понемногу всходили Пять Звезд. Пока лучше всего было видно одну, Амалини, крупную, остро-голубую. Как глупо, в самом деле, было назвать тех девчонок звездными именами... Вспомнил про дикарок — поморщился. Видел как-то, как одного из дакарей убили в честь хору, так они называют южан. Бессмысленно. Потянул Къятту за руку, спросил требовательно:

— Почему они приносят нам жертвы? Рууна?

— Нашел, о ком размышлять! Придумали, что так оберегают свой народ. Не только от нас — от всего, что пугает и перед чем бессильны.

— Так делают все их племена?

— Все нас не знают. Мы их тем более, и не стремимся.

— И они убивают... своих? Какая же это защита?

— Не каждый в племени — свой. В Астале много людей, и кто они тебе?

Мальчик молчал, прислушиваясь к пению Хранительницы. Потом спросил:

— Скажи, ты любишь меня, Къятта?

— Конечно. С чего это ты?

— Ты с таким презрением говоришь обо всех... даже о Сильных. А я — что я для тебя значу?

— Да ты что, Кайе?! — тот сел на траву рядом с ним. — С кем ты себя равняешь?? Ты не заболел?

— Ты любишь меня — или ценишь мою Силу?

— Вы неразрывны.

— Я знаю, и все же... Если бы вдруг я лишился ее...

— Тогда я просто оберегал бы тебя.

Мальчишка обвил руками его шею, спрятал лицо на груди.

— Не оставляй меня никогда. У меня больше никого нет.

Старший брат осторожно расцепил его руки, чуть отстранил, поднял за подбородок лицо мальчика:

— Есть дед, сестра и мать. И еще куча родни. Этого мало?

— Мне — мало. Дедушка такой строгий и равнодушный всегда, Киаль знать ничего не хочет кроме своих танцев, птиц и цветов. Она просто глупая. Если бы я родился птичкой, она бы меня обожала. Но я... не птичка совсем. А мать... ей только сны интересны. Мне тоже иногда снится всякое, но я же не пью все те зелья!

Къятта не мог сдержать улыбки, слыша такие заключения от мальчика, не достигшего еще начала созревания.

— Если бы ты думал почаще, — пробормотал он. И добавил, стараясь донести до младшего весь смысл слов: — Ты можешь считать близких глупыми или слабыми, но помни — свой Род защищают всегда. В этом правы даже дикари.

...Звонкие голоса раздавались из-за поворота одной из улочек. Кайе пробежал несколько шагов и остановился. На маленькой площадке шестеро детей играли в мяч — встрепанные, пыльные, смеющиеся. Мальчика заметили, стихли, рассматривая. Потом одна девочка улыбнулась ему и сделала приглашающий знак. Одеты все были в короткие штаны, даже девочки — удобнее для игры, чем запашные юбки; на девочках кофточки-челле. Кайе подошел к детям, всматриваясь в лица. Дети почуяли в новичке вожака, настроенного благожелательно.

— Иди на нашу половину, — позвал один мальчик.

И вскрикнул другой. Пальцем показал на золотой знак, украшающий плечо. Дети застыли, не смея пошевелиться. Они больше не улыбались. Они смотрели как на... огромного паука, упавшего на площадку.

Кайе скривился презрительно, шагнул к девочке, державшей мяч. Взглянул в упор. Красива — смуглая почти до черноты, тугие кольца волос. Прижимала к себе мяч, словно пыталась спрятаться за ним.

— Дай, — приказал.

Девочка дрожащей рукой протянула войлочный шар, оплетенный тонкой веревкой.

Кайе зло усмехнулся и с разворота швырнул мяч в щиток, намеренно сильно, снеся его со стойки.

Повернулся и пошел прочь.

**

Настоящее

Огонька разбудил сухой перестук — каменный ливень пролился на его постель. Сел, пытаясь проморгаться — постель была усыпана агатами, и необработанными, и уже отшлифованными бусинами.

— Ты что? — ошарашено спросил он у довольного Кайе. — Ты это зачем?

— Привет тебе с вашего прииска. Не скучал?

Огонек взял один из агатов. Серые ломаные линии, верхушки леса в тумане....

— Прииска больше нет?

— Почему же. Сперва надо понять, много ли там осталось этого, — указал на самоцвет, что держал в руке Огонек. — Зачем закрывать хорошее место? Они незаконно торговали с Чема. Теперь работы пойдут как положено.

— Там про меня...

Кайе как ни в чем не бывало уселся рядом, взял пригоршню камней.

— Никогда не понимал, что в агатах такого, — поднял один, повернул к свету — утренний, он как нельзя больше подходил к неяркому рисунку на сколе.

— Какие ты больше любишь, если не эти? — спросил полукровка, решив отвечать, словно и не было ничего.

— Прозрачные, горящие изнутри. И Солнечный камень — больше всего, хотя он непрозрачный, правда... Но я никаких не ношу, — и высыпал агаты обратно.

— Про меня что-то сказали рабочие? — спросил Огонек неуверенно, выбираясь из-под самоцветов так, чтобы не просыпать все на пол.

— Что ты из ниоткуда взялся. Никто не знал большего. Удивлялись, как ты выжил в лесу, если и впрямь был один. Хотя думают, тебя кто-то привез.

— Все это время разбирались насчет меня?

— Ох, нет, конечно. Тайная добыча! Пришлось выяснять, кто зачинщик, с кем торговали...

— А это зачем?

— Мало ли. Вдруг и еще незаконные прииски есть.

Кайе вдруг обернулся, придержал Огонька, который вставал уже:

— Крепко тебе доставалось?

— Ну... как, наверное, всем в таком положении, — он вспомнил Атуили, сломанную ногу рабочего; невольно ссутулился, стараясь стать меньше.

— Ты о себе говори, не о ком-то.

— Мне не хотелось бы... вспоминать. Зачем теперь?

— Я хочу знать, — придвинулся ближе, положил руку на плечи, привычно уже; голос Кайе стал негромким, ниже обычного и чуть протяжней — верный признак, что заупрямился и не отстанет, пока не получит желаемое. Пришлось рассказывать, хоть неприятно было снова мысленно возвращаться к тому полуголодному существу в синяках. Сухо говорил, ничего не расписывая, наоборот, преуменьшая. Кайе слушал на редкость внимательно, таким он только во время песен бывал. Спрашивал, не давая отвечать совсем уж кратко.

— Так, в общем, — закончил Огонек. Не оставляло чувство, словно какая-то жирная липкая грязь на руках. Агаты трогать такими руками не хотелось.

— Угу.

— Сегодня ты... я... — за эти дни мальчишка почти сумел принять всё, что узнал недавно, но еще не был готов общаться, как раньше, как недавно совсем.

— Дома побудь. Вот, последнее дело осталось, — Кайе встал, кивнул на рассыпанные самоцветы. — Я после полудня приду.

**

— Скучаешь? — спросил Къятта, прислоняясь к стене у дверного проема. — Бросил тебя малыш?

— Мне вполне неплохо тут, — настороженно сказал Огонек. Гость был словно клинок, выросший из пола — и не трогает, а заранее страшно, и не должен бы появиться тут вообще.

— Вставай, прогуляешься.

— Один я могу выходить только в сад. Куда ты меня зовешь?

— Думаешь, моего разрешения не хватит, чтобы вывести тебя куда угодно?

— Хватит, — обронил он, нахохлившись, не скрывая своего нежелания. Приготовился встать.

— Я всего лишь хотел тебе кое-что показать, — сказал Къятта на удивление мирно. Колючесть полукровки у него даже будто сочувствие вызывала. Огонек думал — рассердится, самое малое. С чего бы он вообще заговорил с тем, кого считал не важнее дорожной пыли?

— Кое-какие вопросы у тебя наверняка есть.

— Нет у меня вопросов, — еще больше нахохлился полукровка, подозревая неладное, но встал, понимая, что никуда все равно не денется — лучше уж подчиняться.

Къятта вывел его во двор и передал помощнику, Огонек знал того в лицо, но не говорил с ним раньше.

— Вот с ним отправишься.

Его самого уже дожидалась грис — Огонек и рта не успел раскрыть, как он ускакал.

— Нам тоже надо поспешить, мы-то пешком пойдем, — хмуро сказал помощник, недовольный то ли поручением и обществом полукровки, то ли прогулкой по стремительно наползающей жаре.

— А куда?

— Сам все увидишь.

Так и не понял, куда привели — низкое здание из каменных блоков, то ли тюрьма местная, то ли склад. Небольшое окно — если очень-очень постараться, может, тощий подросток и мог бы протиснуться, только зачем? Хотя после такого приглашения хорошего не ждал.

— Здесь сиди и смотри, больше от тебя ничего не требуется. Потом я тебя заберу.

Дверь закрылась, и, кажется, стукнул засов.

Отсюда было видно все песчаное круглое поле шириной в три десятка шагов.

Къятту он узнал сразу, и фигуру рядом с ним — пониже ростом, прямую, ладную, с короткими, ветром распушенными волосами. Разговоров слышать не мог, разве что кто-то сильно повысит голос.

Припал к окошку, зная, что его самого никто сейчас не увидит.

Прииск Род Тайау взял себе, раз первые обнаружили. Месторождение оказалось довольно богатым, и на сей день там выбрали едва ли половину; рабочие, жалуясь на бедную добычу, всего лишь попали на неудачную полосу. Миновав ее, снова бы поймали удачу за хвост.

В незаконной добыче агатов и торговле виновны были все на прииске, а за это всегда присуждалась смерть — разве что женщин согласились отдать рабочим в каменоломни.

А вина четверых из рабочих оказалась еще серьезней — они, поняв, что раскрыты, напали на молодого синта, караулящего грис, пока остальные разбирались на месте, отобрали скакунов и оружие, а также талисман-хольта с Солнечным камнем и попытались скрыться в лесу.

Нашли их, конечно.

И то, что жертва их нападения отделалась синяками, не имело значения.

Остальные были уже мертвы, сегодня на песок вывели тех четверых, пытавшихся бежать.

Их поставили на расстоянии пары шагов друг от друга: на коленях, руки связаны за спиной, все годами около средних, грязные и растрепанные. Два близнеца — очень редко такие рождаются на юге. Считается, что судьба у одновременно рожденных общая; до судьбы этих никому дела нет, но умрут точно вместе.

— И на что вы надеялись? Идиоты, — ленивый беззлобный голос, и скука в нем — не наигранная, подлинная. Зачем бежали? На что надеялись?

Никто не ответил.

— Это ты взял хольта? — равнодушно спросил Къятта у одного из мужчин. — Хоть пользоваться умеешь?

Тот угрюмо молчал.

— Хольта придают силы, защищают от диких зверей, — насмешливо продолжал Къятта. — И как, защитил?

Ему никто не ответил.

Къятта глянул на брата, и вновь обратился к рабочим: — Что ж, зверя вы и увидите — не просто умрете, как другие; можете быть благодарны за оказанную честь. Ты считаешь это справедливым, малыш?

— Да! — Как же иначе? Вопрос излишний, и голос задрожал — не понять, от восторга или от ненависти. Вот что делает личный интерес — эти неудачники обижали его игрушку! А до краж и прочего ему и дела нет.

— Ты справишься сам?

— Да!

Огромный черный энихи спрыгнул со ступеней — будто ураганом смело. Мощным ударом лапы он разбил череп ближайшему, и, развернувшись мгновенно, разорвал грудную клетку второму рабочему. Двое других, близнецы, вскочили, видя перед собой смерть в обличье огромного зверя. Прыгнув еще раз, энихи рванул когтями плечо и шею третьего, ломая и позвоночник; кровь выплеснулась из разодранной вены.

И замер, вздыбил шерсть на загривке, припав на передние лапы, перед четвертым. Тот снова упал на колени, но стоял сейчас, закрывая брата, который еще дышал. Не себя.

Человек и зверь смотрели друг на друга.

Смотрели.

— Что же ты? — раздалось со ступеней.

— Не могу, — ответил юноша, поднимаясь на ноги — он снова был человеком. — Не так...

— Ладно, иначе! — из кулака старшего брата вырвалась белая молния. Последний виновный упал навзничь, грудь его и лицо были обуглены.

Этого Огонек уже не видел, как и мига, когда энихи стал человеком. Он скорчился на полу и его вырвало.

Дверь на сей раз открыл сам Къятта, почему-то совсем черная фигура, хоть свет из окошка и попадал почти на него. Он показался очень, очень высоким.

— Дааа... — протянул он, и велел, отступая: — Выходи, я в этот хлев и вступать не хочу.

Огонек, пошатываясь и опираясь на стену, вышел.

Къятта оглядел его изучающе:

— Тебе повезло, что ушел уже с прииска, а потом попал к малышу. Иначе сам бы там стоял, — он кивнул в сторону песчаного круга.

— За... что... — перед глазами плавали пятна-лица. Багровые.

— Я думал, ты уже всё понял на Атуили. Что такое порядок, и остальное.

— Там... случайно, — язык не слушался, деревянный.

— Случайно там ему подвернулся ты! А потом... Нет, ты что, всерьез думаешь, что та пигалица с поросенком еще жива? Как и те, кто плохо за ней смотрел? Это уже не наивность, а самая настоящая глупость, — он как-то сожалеющее смерил Огонька взглядом и пошел прочь.

— Отвезите его домой, мы будем чуть позже, — бросил он на ходу своему помощнику. — Только по дороге умойте.

**

В своей комнате он просто лег на пол и лежал, не в силах добраться до кровати. Да и кровать несла на себе отпечаток этого дома... пол тоже, но он хотя бы был ближе к земле. Мокрых растрепанных волос с лица не убирал, и одежда была еще влажной, хоть по жаре быстро сохла; по дороге его окунули в канал, прополоскали, как тряпку. Да пусть бы совсем утопили.

— Ты там был.

Огонек не ответил, да это и не было вопросом. Кайе сел рядом.

— Ты живой? Эй, — легонько встряхнул за плечо.

Огонек не отозвался, только выдохнул тихо и невнятно, будто пытался муху отогнать, но не было сил.

— Слышишь меня?

И опять никакого ответа.

— Я могу после прийти, — произнес юноша несколько неуверенно.

Встал. Видеть его сейчас глядящий в стену Огонек не мог, да и не хотел; кажется, он бесцельно бродил по комнате. Медленно; быстро, как привык, не сумел бы — мешала фигура на полу. Шаги были легкими — а ведь зверь тяжелый... хотя тоже ходит бесшумно...

Наконец снова присел рядом, убрал волосы с лица лежащего, долго смотрел в лицо. Ответного взгляда не дождался, хоть и глаз Огонек не закрывал.