Книга 1_Мой ангел-вредитель

Эт-то кто еще кого преследует!

— Да нет, я за шубой, — покосилась на зажатую в его пальцах сигарету. — Здесь же вроде нельзя курить.

— Не "вроде" — нельзя, но те, кто мог бы запретить, заняты поглощением шампанского в промышленных масштабах. Им не до того.

— А вы, значит, поглощение не одобряете?

Вместо ожидаемого: "Не пойти ли вам, Вера Сергеевна?.." получила спокойный ответ:

— Терпеть не могу. Пьяные компании — горе не мое. И вы вроде бы тоже от них не в восторге, — крохотная пауза, — были.

— Хто пьяная, я пьяная?! Это вы... это вы просто пьяных не видели!

— Пьяных, Соболева, я повидал предостаточно, — Воропаев скривился, как от зубной боли. — Вы не пьяны, хотя едва ли назовешь вас трезвой. Три четверти на четверть: для серединки на половинку слишком много, а для пьяной слишком мало.

Он замолчал и отвернулся. Я не спешила заполнять паузу.

— Знаете, чем человек отличается от свиньи? — вдруг поинтересовался Артемий Петрович.

Наморщила нос, припоминая. Кажется, слышала что-то такое...

— Если напоить свинью, человеком она не станет, — торжествующе объявила я.

— Совершенно верно. Стоит ли тогда вообще пить?

Забавная ситуация: прямо по коридору — разгар новогоднего веселья, а мы торчим в ординаторской и рассуждаем о вреде пьянства. Ну ладно, он рассуждает.

— Если следовать вашей логике, то и курение — зло, — решила поддеть я, пользуясь "тремя четвертями" и праздничной безнаказанностью, — однако вы всё равно курите.

— Идеальных людей не бывает, — сухо проинформировал Воропаев, — а курю не из удовольствия, уж поверьте.

— А из-за чего тогда?

— Из упрямства. С зубодробильным дарованием общались? Он любит рассуждать на тему юношеского максимализма. Не знаю, как там насчет максимализма, но глупости у меня было в избытке. Глупость, Соболева, это единственная болезнь, не поддающаяся лечению. Всё остальное теоретически излечимо.

— Бросить не получается?

— Сила есть, воля есть — силы воли не хватает. Намного проще травиться, чем страдать в отсутствие сигареты. В жизни и без этого дерь... дряни хватает, — мрачно усмехнулся Артемий Петрович.

— Вы боитесь страдать?

— Нет, доктор, не боюсь, просто не хочу. Можно грызть себя до потери пульса, как вы, давать советы и ни одному из них не последовать. Прием окончен?

— Да, Артемий Петрович, оплата на кассе. Приходите еще.

Его смешок был почти не различимым.

— Вы необычный человек, Вера Сергеевна. Дерзость и робость, самоотверженность и малодушие, альтруизм и эгоизм, упорство, граничащее с упрямством, завышенная самооценка и, само собой, неуемная жажда справедливости. В каждой женщине должна быть загадка, но вы у нас целый сборник, где выдран листок с ответами. Начинаешь распутывать — натыкаешься на новые и новые нитки. Процесс увлекательный и практически бесконечный.

— Пфф! К чему это вы? — пьяненький мозг отказывался переваривать данную информацию, только кокетливо хихикал.

— Составить впечатление о человеке можно по нескольким деталям. Вы — неприятное исключение, не единственное, разумеется. Многие ваши поступки невольно ставят в тупик.

— Какие, например? — полюбопытствовала я.

Не каждый день узнаешь о своей исключительности, тем более из уст человека, который в грош тебя не ставит и не устает повторять, что "настолько бестолковый организм в его практике встретился впервые".

— Например, сегодняшний. Мы договорились считать, что вы пьяны на три четверти. Так вот, на три четверти пьяная вы стоите и с умным видом слушаете галиматью из моих уст. Зачем?

— Не знаю. Может, только вы не позволяете мне уснуть пьяным сном.

Воропаев кивнул, доставая новую сигарету.

— Всё возможно под этой луной. Эх, Вера, Вера, не знаю, какого черта я влез в твою судьбу и какая роль отведена мне в дальнейшем, но скучно точно не будет, — последнюю фразу он адресовал самому себе, будто позабыв о моем присутствии.

Понимание пришло неожиданно, выбираясь из закоулков души, где до этого сидело и робко покашливало. Тот факт, что порой мешал спать по ночам. Факт, который я отказывалась принимать или принимала неверно. Захотелось смеяться, бегать и вопить от радости. Пьяный мозг потирал ладошки и побуждал к активным действиям.

— Ладно, Соболева, пришло время прощаться, — зав терапией слез с подоконника. — Увидимся в следующем году. Желаю вам научиться отличать черное от белого и знать меру в распитии алкогольных напитков. Пригодится.

— Артемий Петрович? — чуть слышно позвала я. Правду говорят, что пьяным море по колено.

— Что?

— Я вас люблю!

* * *

Он поперхнулся, закашлялся. Я спешно налила воды из графина (не зря стоит, как раз для таких случаев) и трясущейся рукой протянула начальнику стакан. Осушив его двумя большими глотками, Воропаев прикрыл глаза и выдохнул:

— Никогда. Больше. Так. Не делайте!

— Простите, что испугала...

— "Испугала"?! — свистящим шепотом переспросил он. — Если это шутка, то оч-чень смешная! Момент выбирали или экспромт? Смерти моей хотите?

— Но это не шутка! Я действительно...

— Теперь вижу, что вы по-настоящему пьяны, — оборвали меня на полуслове. — Ничего не говорите. Вызывайте такси и езжайте домой, к друзьям, на Венеру, куда хотите — мне всё равно. Главное, уезжайте.

— Но...

— Соболева, прекратите балаган, — отчеканил Артемий Петрович. Мгновенная вспышка прошла, и Воропаев снова стал собой. — Если вы хоть немного уважаете себя и меня, то уйдете. Или дадите пройти.

Жалела ли я о вырвавшихся словах? Не в этот вечер. Шампанское сослужило добрую службу: оно позволило говорить напрямую, не задумываясь о последствиях. Другого шанса сказать ему не будет, банально не наскребется смелости.

— Можете считать меня ненормальной надравшейся дурой, но я всё равно скажу!

— Что ж, послушаем, — Воропаев с подчеркнутой серьезностью уселся в кресло.

Дорого бы отдала за возможность узнать, о чем он думает.

— Слушайте. Вы сами — исключение из всех правил. Это трудно объяснить. В тот день, когда вы... когда я обвинила вас в предвзятом ко мне отношении, мы наговорили друг другу много гадостей... о, я вас просто ненавидела в тот момент! Но я сказала правду... не знаю, сказали ли правду вы... И то, что по мор... эээ... по лицу заехала, не жалею! — мотнула головой, демонстрируя всю серьезность намерений. — Вы это заслужили. Мне надо было доказать... что я не никчемная. Вы ведь не были недовольны мной с тех пор. Не были, правда?

Он кивнул, то ли поддакивая, то ли и впрямь со мной соглашаясь.

— Во-о-от, — торжествующе протянула я, — а женщину вы во мне всё равно не видели. Я для вас вечно этот... как его там?.. унисекс, средний род. Продукты мне — несли, на руках — несли, а ж-женщину увидеть — ни-ни! Да я...

— Вера, вы пьяны. Сколько пальцев показываю?

— Да идите вы!.. — я покачнулась. — Со с-своими пальцами...

Но неожиданно мысли прояснились, я моргнула.

— Три пальца, — сказала я своим обычным трезвым голосом. Даже, кажется, рассмеялась. — Вы на удивление не развращенный человек.

Выражение Воропаевского лица впору было запечатлевать для потомков. Моих, чтобы гордились.

— Я ничего не понимаю, Соболева. Вы всегда такая, когда душевно примете на грудь?

Из коридора донеслось: "ТОЛЬКА-А-А РЮМКА ВОДКИ НА СТОЛЕ-Э-Э-Э!!! ВЕТЕР ПЛАЧЕТ ЗА ОКНО-О-О-ОМ!!!.." В мелодию не попадали, но пели от души.

— Нет, это всё вы... Вы сводите меня с ума, — по щекам заструилось что-то горячее. — Я не напиваюсь... не напивалась. Артемий Петрович...

— Сядьте, посидите, тогда, может, ум и вернется, — резко бросил Воропаев. — И уймите, наконец, свои крокодильи слезы. На свете нет ничего более отвратительного, чем в дупель пьяная женщина. Худшее любовное признание за всю историю человечества, зато отличный фарс. Не знаю, на что вы рассчитывали, "для храбрости" обычно выпивают в три, а то и в четыре раза меньше.

— Артемий Петрович, я люблю вас. Знаю, что это звучит глупо и очень-очень странно, но я действительно люблю вас, всем сердцем... Вы спасли мне жизнь, и...

— Замолчите, или я заткну вам рот силой, — предупредил он. — Вы не понимаете, что сейчас говорите. Умолкните, ради Бога!

Умолкла

— Знаете, — через силу улыбнулся Воропаев, — мне повезло, что вы не додумалась написать письмо. Как у Пушкина, помните: "Я к вам пишу — чего же боле?.."

Я продолжила, глядя ему в глаза:

Что я могу еще сказать?

Теперь, я знаю, в вашей воле

Меня презреньем наказать...

"Письмо Татьяны к Онегину" я прочла почти целиком, запнувшись на строчке: "И суждено совсем иное...". Артемий Петрович был в шоке. Пожалуй, африканское племя мумба-юмба в набедренных повязках или Всадники Апокалипсиса на костлявых конях не поразили бы его больше.

— Контрольный выстрел! Скажите честно, вы специально учили?

— Вы спросили, помню ли я Пушкина. Что мне еще сделать, чтобы вы поверили?

— Езжай домой, как человека прошу, — от отчаяния он перешел на "ты". — Фарс не сделает чести ни тебе, ни мне.

— Значит, фарс? Простите за то, что отняла у вас время. Счастливо оставаться!

Прихватив дубленку, вышла из ординаторской. Обернулась лишь однажды, не удержавшись: Артемий Петрович остался сидеть, стиснув ладонями виски. Он не последовал за мной, даже не попытался. Хотя что я о себе возомнила?

Глядя сквозь мутное стекло такси на проносящиеся мимо огни города, я никак не могла забыть выражения его лица: недоверчивое, потерянное, испуганное, немного смущенное. Конечно, он испугался — такое "неформатное" поведение выбьет из колеи любого. Мучила ли меня совесть? Должна вас огорчить: одурманенная винными парами, она проспала сном праведника до самого утра. Оценить последствия предстояло позднее.

Глава двенадцатая

Под бой курантов

Говорят: под Новый год

Что ни пожелается -

Всё всегда произойдёт,

Всё всегда сбывается.

С. Михалков.

Утром тридцать первого я познакомилась с похмельем. Народные перлы вроде "голова трещит подобно спелому арбузу", "пустыня Сахара" и "во рту точно кошки нагадили" при всей избитости имеют вполне реальную основу. Оказывается, я принадлежу к категории людей, которых развозит уже с третьего стакана. Или с четвертого? Ох, как голова-то болит...

— Привет любителям гулянок! Плеснуть рассольчику? — насмешливо спросил знакомый голос.

— Лучше пристрели меня!

— Тяжелый случай, — вздохнул Погодин. — И сколько ты вчера выдула?

Неопределенно пошевелила пальцами. Числа "три" и "тридцать три" казались в тот момент практически равными. У первого одна троечка, а у второго две.

— Горе ты луковое, — Сашка провел рукой по моей встрепанной макушке. — Не умеешь пить — не берись.

— Не буду. Саш, а ты давно здесь? — язык ворочался с трудом.

— Со вчерашнего вечера. Когда мы с Сергей Санычем, замерзшие и голодные, ввалились с сумками в надежде на ужин, то обнаружили лишь преспокойно дрыхнувшую тебя. Повезло, что Светлана Борисовна была дома.

Погодин напоминал ходячую укоризну. Раскаяние изобразить еще успею, а сейчас нужно встать, умыться, одеться и... Нет, сначала умыться. События вчерашнего вечера всплывали в строгой очередности. Банальный рабочий день, потом корпоратив. Все вокруг пьют и смеются, я тоже пью и смеюсь. Какие-то тосты, пара танцев на уровне приличий. Потом я ухожу... ухожу... сворачиваю в ординаторскую и... Ой-ёй-ёй-ёй!

— Сашенька, миленький, если ты меня хоть капельку любишь...

— То что? — насторожился жених.

— Пристрели меня!

В комнату заглянула Анютка.

— Есть идите. Ну и вид у тебя, госпожа Бухаренко, — хихикнула сестрица.

Мне было не до смеха: вспомнилось всё до последнего слова. Отожгла ты, Вера Сергеевна, не по-детски отожгла! Билет в Америку, на Крайний Север, на Марс — куда угодно, лишь бы подальше!

— Ань, ты, случайно, не в курсе? — шепнул сестре Сашка.

— Я думала, это ты, — суфлерским шепотом ответила она.

— Тебе, Анна Батьковна, завещаю заначку на черный день, а тебе, друг мой Сашка, — "Справочник врача общей практики", — уныло поведала я. — Вот увидите, меня прикопают до конца этой недели.

Не давая никаких пояснений, прошлепала в ванную — топиться. Может, хоть это исправит Самую Большую Глупость моей жизни. Щедро плеснув в лицо холодной водой, уставилась на отекшую физиономию в зеркале. Запомни, пожалуйста, милая Вера: пить не только вредно, но и опасно, поэтому больше ни грамма, ни полграмма, ни миллиграмма! Зареклась, а толку-то? Слово ведь не воробей, поздно ловить.

Я выключила воду, присела на бак с грязным бельём и подперла голову рукой. Как выбираться из ловушки, в которую загнал зеленый змий, ума не приложу. Закрыв глаза, прислушалась к ощущениям. В голове катались бильярдные шары, а вот в душе поселилось странное теплое чувство, даже приятное, не будь мне так неловко... Дожили! Глубокий вдох, вы-ы-ыдох, повторили упражнение! Только не говорите... Я не могла влюбиться, слышите?! Тем более узнать такую чудную новость вчера.

— Это бред, поняла? — строго сказала я отражению. — Временное помрачение рассудка и ничего больше. Не выдумывай!

Разговор с самой собой — верный признак сумасшествия. То ли еще будет!

— Ты там не утонула? — Сашка. Беспокоится за меня, переживает.

— Уже выхожу!

Взбитые в пену мысли потекли в другом направлении: надо ему рассказать. "Представляешь, милый, я тут вчера в любви призналась. Как кому? Своему начальнику, который терпеть меня не может, троллит по любому поводу и всерьез убежден в моей никчемности. Нет, что ты, всё отлично: все живы, все здоровы. Только будь добр, купи мне билет до Америки в один конец, а паспорт сама как-нибудь сменю...". Если решусь рассказать ему это, придется поведать и об остальном, иначе какое может быть доверие?.. Ох, не о том думаю, надо решать проблемы по мере их поступления.

Кого я пытаюсь обмануть? Не вчера и даже не позавчера новость выплыла. Трудно сказать, когда именно. Я бежала от пагубных дум, как крыса с тонущего корабля, с головой окуналась в работу, рисовала и не сразу распознала симптомы. Разум во весь голос кричал о моей глупости, аморальности, инфантильности, а сердце мурлыкало одному ему известный мотив. М-да, какая тут Америка? Антарктида, однозначно: охлажу неуемные фантазии.

Вариант спустить дело на тормозах отпадал сам собой. Я не сумею притворяться, что ничего не произошло, а уж Воропаев и подавно, не тот человек. Объясниться всё равно придется, только поймет ли он? После всего что произошло ...Всё, что было — не больше, чем череда случайностей...

Мысли по местам теоретически расставлены, остается лишь признаться самой себе: не раскаиваюсь и не жалею. Стечение обстоятельств позволило осознать то, о чем на трезвую голову побоялась бы заикнуться: я влюбилась, глупо, безнадежно и так не вовремя. Насмешка судьбы! Устаканившаяся личная жизнь медленно, но верно летела к чертям.