Перемирие

— Мне кажется, это слишком детская обида, — негромко заметила госпожа Лайса.

— Это не обида, — сказала я, уже начиная уставать от этого разговора, — Я пытаюсь объяснить вам, что моя жизнь началась на юге, там моя подлинная родина. Я не Дарринг, я не имею ничего общего с этой семьей, кроме случайности моего кровного родства с ними. И потом, поймите, я не гожусь на роль властительницы, я не способна отвечать за жизни других людей.

— Вы руководите целым отрядом, — начала госпожа Лайса, но я прервала ее:

— Не руковожу. Всего лишь определяю стратегию его передвижений, а это значит, что я просто лучше других чувствую Воронов. Вы, конечно, многое знаете об Охотниках, но еще больше вы НЕ знаете. У меня сознание Охотника, я не умею, я не приучена заботиться о чьей-то жизни, и о своей тоже. Как бы я ни была похожа на Лорель Дарринг, я — НЕ ОНА. Поймите, поймите же вы, я лишь случайно похожа на нее. Я не Дарринг совсем, я уеду и не вернусь сюда больше никогда в своей жизни.

— Не зарекайтесь.

— Я не вернусь, — сказала я, сжимая правую руку в кулак и ударяя по раскрытой левой ладони, — Хватит с меня и этого визита.

Госпожа Лайса еле заметно усмехнулась на эти мои слова и отошла к столу.

— Я уверена, — сказала она вдруг, — что однажды вы передумаете и поймете, что является вашим истинным предназначением. Вы поймете. Это время однажды придет.

— Мне пора. Спасибо, что показали мне летописи.

Госпожа Лайса, перебиравшая бумаги на столе, выпрямилась и посмотрела на меня.

— Да не за что, — повторила она, — Не за что.

Она придержала люк, пока я спускалась вниз. И последнее, что я видела, была ее странная улыбка, с которой она закрывала крышку люка, отгораживаясь от меня.

Пока я шла обратно по темным коридорам, я была зла и растерянна, и кулаки мои сжимались сами собой. ЗА ЧТО мне это?

Боги, как мне было мучительно и безнадежно тогда, в моем детстве!

Какая пустота скрывалась в моем прошлом — страшная, темная, непроницаемая пустота! Вокруг меня дети тосковали и хотели домой, а мне не о чем было вспоминать и не о чем тосковать. Зачем я вернулась сюда, боги, зачем? Я не хочу, чтобы эта боль снова вернулась ко мне.

Уже смеркалось, короткий зимний день подходил к концу. На лестничной площадке горели свечи, и огоньки их отражались в зеркальной глубине. Я остановилась.

Ведь я не Лорель Дарринг! Люди бывают похожи, что ж тут такого?

А она смотрела на меня — из зеркала, и я смотрела на нее, и чувствовала себя ужасно. Все здесь видели что-то мистическое в нашем сходстве, и я тоже видела что-то мистическое в этом. Как я могу быть так похожа на нее?

Я зашла к себе в комнату и села на пол, закрыв глаза.

.

Глава 8 Нападение.

Когда я спустилась во двор, сгущались сумерки. Воздух прозрачно темнел, скрадывая цвета и очертания предметов. Темнела грубая каменная стена с еще незапертыми воротами. Серело мокрое небо над башнями и зубцами стены, серел снег во дворе, покрытый десятками тропинок и одиночными цепочками следов, грязно серели в рыхлом снегу колеи за воротами. В открытые ворота был виден мокрый черный лес у реки, ровное серое снежное поле до самого леса и петляющую среди снегов рыхлую грязную кашу дороги. Небо было серо, но ясно, на востоке на сумеречном фоне вырисовывались тонкие очертания зарождающегося месяца. Как сказал поэт:

К ночи бледное солнце

В вершинах западных тонет.

Бледный месяц на смену

Встает над восточной горой.9

У ворот высокий худой парень в зеленой ватной куртке, перегнувшись пополам, прикуривал у старика, сидевшего на скамеечке. Едва различимый сизый дымок взвился над ними в неподвижном сыром воздухе. Двое их товарищей, стоявшие по обе стороны ворот, облокотившись на пики, с интересом наблюдали за их действиями. Один из стражников был совсем мальчик, худой, маленький, с веснушчатым круглым лицом.

Слышен был далекий говор часовых на стене. Двор был пуст. Я стояла, запахнувшись в плащ, вдыхая холодный воздух. Темнело прямо на глазах, месяц стал ярче и отчетливее на синеватом фоне неба. Проступили редкие, бледные еще звезды.

Я услышала шаги Ольсы. Рыхлый снег издавал тихий оседающий звук под ее ногами, ступавшими быстро и широко, как всегда. Легкий запах сирени поплыл в сыром воздухе. Я оглянулась. Ольса подходила ко мне, призрачная в сумеречном вечернем свете, в длинном белом платье и короткой, до пояса, белой шубке. Ольса держалась руками за концы зеленого шерстяного шарфа, накинутого на голову. Льняная завивающаяся прядка свешивалась на ее лоб.

— О, как я ненавижу эти дни, — заговорила Ольса негромко, улыбаясь слабой улыбкой, — знаешь, когда я принимаю посетителей, — она сделала жест, выпустив на миг конец шарфа, и снова взялась за него, — Иногда, знаешь, иногда я даже не знаю, что со всем этим делать, со своей властью над этими людьми. Это ты, наверное, уже поняла, да?

Я молчала, глядя на нее снизу. Лицо Ольсы смягчилось, она смотрела поверх меня, и глаза ее стали мечтательно глубоки.

— Я всегда так любила эти места, — сказала она тихо, — Здесь жизнь такая неторопливая, спокойная, и в округе всегда такая тишина. Я думала, я тихо и спокойно состарюсь здесь и умру, и вся моя жизнь будет наполнена лишь созерцанием этой красоты. Посмотри вокруг! — сказала она с неожиданным воодушевлением, хотя здесь, во дворе, не на что было смотреть, вокруг были только крепостные стены, мокрый снег и хозяйственные постройки, — Посмотри! Ведь здесь так красиво! Я было в шести княжествах, но нигде я не видела такой красоты!

Мои губы дрогнули, я пригнула голову, скрывая невольную усмешку, и сказала быстро и слегка нараспев:

— Очертанья горы — так прекрасны в закатный час — когда птицы над ней — чередою летят домой — в этом всем для меня — заключен настоящий смысл — я хочу рассказать — и уже забыл я слова.10

— Не смейся надо мной.

— Я не смеюсь. Я знаю много таких стихов. Может быть, слишком много.

Что-то детское было в ее лице, когда она поджала губы и скосила глаза на кончик своего носа. Становилось темно, рубеж, отделяющий сумерки от ночной тьмы, был уже пройден. В темном воздухе полетели тихо мелкие снежинки.

И вдруг — настолько вдруг, что мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать произошедшее, — я увидела, как что-то темное и большое полетело со стены вниз и тяжело упало в рыхлый снег, и это что-то было — тело часового. И они заполнили весь двор — кричащие мохнатые твари. Воздух наполнился визгом и низким, отрывистым лаем; воздух наполнился мохнатыми огромными телами, и блеском кривых сабель, блеском оскаленных клыков... часовые лежали в лужах крови, темнеющих на сером снегу. Из караулки выбежал высокий худой парень, светловолосый, без сапог, в расстегнутом камзоле. Пригнувшись, он прыгнул босыми ногами в рыхлый снег, полоснул мечом по морде одной твари, ткнул в живот другой, и тут же на него накинулись, затоптали, повалили в снег, и скоро он перестал двигаться и, видимо, жить.

Одна из этих тварей возникла перед нами. Тогда я и не рассмотрела этих существ, даже то, что напало на меня саму. В моей памяти только и сохранились мутные коричневые глаза и белые клыки, с которых капала слюна, и кривое, зазубренное, широкое, странное лезвие сабли, угрожавшей мне. Я оттолкнула Ольсу назад и развернулась, прикрывая ее. Правая моя рука метнулась к бедру. Меча не было.

Это было — как в кошмарном сне, ибо только во сне мне могла привидеться, что я вышла куда-то без оружия. Вот он, благословенный Север, где шесть веков не было войны, вот его влияние.

— Беги, — крикнула я бледной, замершей от испуга Ольсе.

Повернувшись, она бросилась к зданию, путаясь в длинной юбке. Я ударила нильфа ногой в живот, прыгнула назад, уворачиваясь от сабли. И в развороте поймала тот момент, когда Ольсу, взбежавшую на крыльцо и схватившуюся за ручку двери, настигло мохнатое кривоногое существо и с короткого замаха воткнуло топор ей в спину. Ольса словно споткнулась. Нильф выдернул топор, и кровь хлынула на белый мех. Светловолосая голова мотнулась в сторону, Ольса наклонилась вперед, к двери, и вдруг отшатнувшись назад, упала. Тело ее, белое с красным (зеленый шарф остался у двери), безвольно, словно тряпичная кукла, скатилось по ступенькам и замерло в снегу.

Я закричала. Рыхлый снег, в который я проваливалась почти по щиколотку, мешал мне — никогда еще мне не приходилось драться в таких условиях. Рычание и вой пугали меня. Я уворачивалась от ударов, отходя к зданию; все это казалось мне сном или бредом, не имеющим с явью ничего общего, я еще не успела осознать, что происходит. Никогда еще я не видела ТАКИХ нелюдей. Они заполняли двор — неясные, мохнатые, темные тени, рычащие и визжащие; что-то фантасмагоричное было в этой картине...

Мохнатая туша сбила меня с ног (на меня пахнуло теплом и запахом мокрой псины), я упала в мокрый снег и неожиданно ударилась со всего размаха обо что-то головой и на миг словно потеряла сознание. Это было как вспышка темноты перед глазами. А когда это прошло, и зрение мое прояснилось, надо мной был занесен топор. Лезвие его смутно белело в наступающей темноте. Я перекатилась на бок, уворачиваясь от удара, и оттолкнулась от земли, собираясь вскочить, и тут огромная мохнатая туша свалилась на меня сверху, тяжело вдавив в снег.

Мокрый, псиный, животный запах окружал меня со всех сторон, жесткий лохматый мех щекотал мне лицо и мешал дышать. Тело, лежавшее на мне, было настолько тяжелым, что я не могла даже пошевелиться, не то что выбраться из-под него. Это длилось мгновение, но показалось мне очень долгим — это ощущение душной мохнатой темноты. Кто-то отшвырнул тело нильфа с меня.

— Вставай.

Надо мной стоял хонг. Я была в таком смятении, что раньше не почувствовала его, но сейчас я его чувствовала и оттого узнала — он был почти неразличим в темноте, лишь алые глаза светились. Я вскочила и, нагнувшись, быстрым движением схватила отлетевший в сторону, мокрый от снега нильфский топор.

Редкие звезды сияли в черном небе, снег уже не шел. Огромное, ночное, опереточно красивое небо было над нами, и над грубыми каменными стенами, и над зданием крепости с ее башенками и выступами, и над двором, где в рыхлом снегу они визжали и рычали, разрывая на части мертвые тела и добивая еще живых. Парадные двери были уже распахнуты настежь, и свет из холла падал на заснеженные ступени и на тело Ольсы, лежавшее внизу возле лестницы. Вокруг нее на снегу расплылось красное пятно, видно, она умерла не сразу, а, может, и тогда еще была жива. И в холле уже кипел бой. Мы бежали к зданию, больше уклоняясь, чем нанося удары. Топор был почти бесполезен мне, я ткнула им пару раз по мохнатым плотным телам, отстраняясь от соперников, и только; никогда в жизни мне не приходилось драться топором, никто не юге не использует боевые топоры, разве что орд-даны. У лестницы я бросила топор, перешагнула через тело Ольсы, попав ногой в красный, пропитавшийся ее кровью снег, и взбежала по освещенной лестнице, врываясь в светлый холл. Прямо у дверей я подобрала короткий меч, лежавший рядом с отрубленной рукой в зеленом рукаве.

Всюду горели свечи, отражаясь в зеркалах и лепной позолоте. За распахнутой направо дверью слышен был пронзительный женский крик, не заглушаемый визгом и рычанием нильфов. В холле был бой. Стражники сражались с мохнатыми нильфами, в воздухе стояли звон и лязг металла, крики раненых и умирающих и все звуки, издаваемые нильфами.

Передо мной рухнул невысокий полный мужчина с топором в животе. Его яркие голубые глаза бессмысленно уставились на меня, он хватал ртом воздух. Я ударила нильфа, прыгнувшего за ним, по мохнатому горлу.

У основания лестницы, на нижних ступенях, стояла госпожа Лайса в зеленых брюках и белой кружевной сорочке, с растрепанными льняными кудрями и что-то кричала, бешено работая мечом. Два нильфа, огромные, даже выше нее, темно-коричневые (их мокрый мех блестел в свете свечей), рыча, наседали на женщину с топорами. Лицо ее было искажено, рот нелепо перекошен. Так же, как они рычали и визжали, точно так же она бессмысленно кричала какие-то ругательства, не останавливаясь и не переводя дух.

Бой был и в тронном зале, за распахнутыми массивными дверями, и выше по лестнице. Возле двери высокий светловолосый мужчина в расстегнутом зеленом камзоле, сжав рукоять меча обеими руками, отбивался от наседающего на него крупного нильфа. Лицо у стражника было испуганно-растерянное, словно он не понимал, что происходит. Позади меня слышны были хрипловатые выкрики хонга. Я все никак не могла отделаться от ощущения, что это просто сон. Скольких нелюдей я повидала на своем веку — это просто ужас! Но таких нелюдей я не видела никогда. Они выли и рычали, и слюна летела с их оскаленных блестящих клыков. Темно-коричневый мех был точно такой, какой бывает у северного медведя, неделю-другую посидевшего в клетке по нашей южной жаре. На кривых своих лапах, стуча когтями об светлый паркетный пол, они неуклюже кидались на людей и отскакивали, рычали и взвизгивали, их морды были явно звериными, и ни крупицы разума не светилось в мутным темных глазах. Нильфы. Северная угроза во плоти. Они были совершенно нереальными, как неумело сделанные костюмы на дурацком маскараде.

Мне казалось, что это сон. Нападавшее на меня существо оглушительно визжало, и на меня то и дело попадали брызги его слюны. Это было все равно, что драться со зверем, по какой-то причине взявшим в руки человеческое оружие.

Но постепенно мной овладело упоение битвой, пришло привычное чувство легкости и безмятежности. Я перестала ощущать свое тело, и оно танцевала само по себе, уворачиваясь от ударов и нанося их, а рассудок парил где-то далеко-далеко. И слыша далекие и близкие выкрики хонга, я путала реальность с привычным и чувствовала себя так, словно дралась где-то на Границе с пешим патрулем Воронов.

Бой как танец, бой как неосознанное.... Как танцор в ритуальной пляске не управляет своим телом, а, накурившись дурманящего зелья, пребывает в некотором забытье, так и воин в бою должен не думать, а действовать — без дум, отрешившись от собственного разума. Я знаю, некоторых учат думать в бою, орд-данов, например, и они неплохие воины, но.... О, я могу быть не права, но мой личный опыт научил меня именно этому — танцевать, не думая. Восемь лет я играю в эти игры, и раз я до сих пор жива, я все же не могу быть совсем неправой. А впрочем... Бой как танец, бой как неосознанное. Или, как говорится в одной книге: "Здесь важны абсолютная точность и полное отсутствие гнева. Воин обязан обращаться с противником как с дорогим гостем. Он должен уметь отбросить страх и отрешиться от собственной жизни".

О, этот танец. Я умела танцевать его, танец многих смертей, танец блестящего кровью клинка. Нет ничего поэтичного в смерти, никто из тех поэтов, чьи творения я знаю наизусть, не воспел смерть или битву, воспевали они только природу или тихие чувства человеческие — печаль, радость, тоску. Даже о любви они ничего не писали, а уж тем более они не писали об этом — о танце смерти, о бездушии клинка, об отрешенности сознания. В сущности, так ли легко убить? Так ли легко убить человеку, который сам страшится смерти, для которого смерть — лишь пустота и тьма? Каждый из них сможет ли поднять меч над головой человека — в обычных условиях? Единицы, я уверена. Но в бою они убивают, не задумываясь, и совесть потом не мучает их. Так разве я не права, разве каждым не владеет в какой-то степени это чувство — чувство отрешенности перед лицом врага, разве каждый из этих людей не отрешается хоть немного от собственной личности, нанося смертельный удар? Некоторых, конечно, ведет ненависть, но не всех же. Большинство же, нанося удар, не помнят себя и своих моральных принципов, танец смертей завораживает их, как завораживает змею пение тростниковой дудочки.