Контуберналис Юлия Цезаря

Богач кивнул.

— Непременно, славный Антоний.

— А кто их содержатель?

— Грек Давритус.

— Давритус? Наслышан о нем. Самый известный сутенер в Риме.

— И самый богатый. У него множество дорогих и дешевых борделей при банях, тавернах, приютах, постоялых дворах. Вот и танцовщиц он поставляет нам, богатым и знатным патрициям. У него самый лучший товар. Но он не жадный, с ним можно сторговаться.

— И за сколько тысяч сестерциев ты купил эту живую партию, славный Долабелла?..

Сенатор что-то зашептал на ухо консулу, тот закивал головой и сказал: "Хорошая цена, подходит".

А Иван засматривался на оголенных девушек и не переставал удивляться: как много в Древнем Риме "обнаженки". Здесь красивое, здоровое, хорошо сложенное тело — культ античного римлянина. Оно везде мелькает. Не только на фресках, монетах или в скульптурном исполнении, но и воочию. Женское, мужское, девичье, юношеское. Голое тело здесь никого не удивляет. Им восхищаются, наслаждаются. Его лелеют, обожают, совершенствуют. Любят его демонстрировать, соблазнять им, употреблять для дела и удовольствия. Правда от этого культа развелось и много разврата в вечном городе. Когда Иван ходил с Цезарем и Антонием в театр на комедию Аристофана "Птицы", то в первом перерыве сильные красивые гимнасты-рабы в разных и порой невероятных позах "дружили" с гимнастками-рабынями. В втором перерыве тоже было эротическое шоу, но уже с карликами. Цезарю и Антонию эти порнографические представление нравилось, как впрочем, и всем зрителям. У Ивана сложилось впечатление, что все эти люди ходят на спектакль не ради искусства, а ради этих сексуальных шоу. Видеть чуть не каждый день столько открытых женских тел и извращений — это какая психика может выдержать!

При виде обнаженных танцовщиц Иван вспомнил сначала о фракийке из терм, а потом и о Домиции.

"Она же здесь, почему не выходит к гостям?" — размышлял Родин — "В триклинии появляется лишь ее мать и служанки. И жена Долабеллы так загадочно смотрит на меня и улыбается. Она — копия Домиции, но только на восемнадцать лет старше. Есть морщинки на лице, и она не так стройная, как дочь, есть у нее небольшой, аккуратный, сексуальный, но уже животик, и немного лишних килограммов в области талии. И все же она по-прежнему красивая и привлекательная женщина. А где же все-таки Домиция? Ау? Красотка, выходи!"

В триклинии царил невероятный шум, состоящий из гула голосов, беспрерывных речей, возгласов, смехов. Некоторые без стеснения производили непристойные звуки. Других рвало от чрезмерно количества съеденного и выпитого в услужливо подставленные рабами золотые лохани. Кто-то не успевал дождаться раба с посудиной, и он под грозное рыканье освобождал содержимое желудка прямо на пол. И самое главное это никого не удивляло, и было в правилах приличия. Иван обратил внимания, что для вызывания рвоты вместо современного способа "два пальца в рот" римляне используют перышко, которым щекочут зев.

Правда из истории Римской империи уже более поздней Иван знал и другое применение перышка. Однажды маниакально жаждавшая власти Юлия Агриппина решила отравить своего благоверного — императора Клавдия. Он очень любил жареные белые грибы, чем Агриппина и воспользовалась. Утром тринадцатого октября пятьдесят четвертого года нашей эры она велела приготовить рагу с белыми грибами. А потом самолично подсыпала в тарелку ядовитого порошка, перемешала...

Агриппина решила некому не доверять столь важное дело как отравление собственного мужа и сама подала Клавдию блюдо на золотой тарелке. Принесла и тускуланского вина. Ешь, мол, супруг мой драгоценный, ешь. Досыта ешь. Клавдий поблагодарил жену за любимое блюдо и приступил к трапезе... Агриппина с замиранием сердца следила, как Клавдий поглощает смертельное кушанье. Она ждала тот сладостный миг, когда муж начнет задыхаться и упадет под стол. Но время тянулось невероятно медленно. Казалось, оно застыло. Клавдий не торопился на тот свет. То ли доза оказалась слишком маленькая, то ли организм императора был невероятно живуч и здоров, факт в том, что яд действовал очень медленно. У императора началась обильная рвота, и Агриппина испугалось, что задуманное убийство не осуществиться и супруг выживет. Ее начала овладевать паника. Но она быстро взяла себя в руки и позвала своего слугу Ксенофона. Тот примчался готовый исполнить любую волю императрицы.

"Сделай что-нибудь!" — коротко бросила женщина Ксенофону. — Видишь, как он мучается, помоги ему"

Слуга кивнул и якобы для облегчения рвоты протолкнул Клавдию в горло, смоченное в другом яде перышко. Результат превзошел все ожидания: император тут же скончался.

* * *

Юлия Луцилла подошла к дочери.

— Вот и появился отличный повод выйти к гостям, Домиция. Я нечаянно подслушала разговор твоего отца и великого Цезаря: император сватает своего любимца Ивана Сальватора за тебя. Следует немедленно появиться пред очами Цезаря, гостей и твоего красавчика Ивана в привлекательном виде. Надень свои лучшие украшения, припудрись, нарумянься, подкрась брови, глаза. Ты же первая красавица Рима! Нельзя терять такое лестное звание перед самыми лучшими и влиятельными мужами Рима.

— Хорошо, мама. Да не будет у тебя возражений, если я воспользуюсь твоими духами из Индии, они мне так нравятся!

— Я не возражаю, дочь.

— О, ты так добра ко мне, мамочка!..

Вскоре в триклинии появились благоухающая изысканными индийскими духами, "приукрашенная" самым модным древнеримским макияжем, одетая по последней античной моде и сверкающая не только своей красотой, но золотом и драгоценностями, несравненная Домиция Долабелла! А следом за ней шла ее мать. Гости в немом восторге устремили свой взор на первую красавицу Рима. Иван престал пить вино и в великом смятении заерзал на ложе. Долабелла воскликнул:

— А вот и мое славное семейство, Цезарь! Юлия... Домиция...

— Аве, Цезарь, — поздоровалась девушка.

— Сальве, Домиция! Красота твоя бесподобна... Слава нашим великим богам, что бутон розы по имени Домиция распустился, — сказал Цезарь — Он весьма красив, божественен, достоин самого глубокого восхищения и самых высочайших похвал. Сама Юнона взлелеяла такой великолепный цветок и бережно его охраняет. Но ему, этому божественному созданию, славный Долабелла, нужен достойный садовник. Для того чтобы только он мог взращивать и оберегать этот цветок, и воспользоваться первым права насладиться наедине неизнеснимым ароматом свежей розы. Ее лепестками, листьями, стеблем, но только не шипами. Я привел этого садовника в твой дом, славный и уважаемый Долабелла. Ныне очередь за твоей очаровательной розою. Сможешь ли ты, достойный отец, отдать этот дивный цветок на попечения моего садовника?

— Я думаю, это возможно в скором времени. Ведь мы заключили по этому поводу договор, божественный Цезарь.

— Вот и превосходно! Тогда пусть мой искусный садовник и твой прекрасный цветок побеседуют в саду. Им надо привыкать друг к другу. Не так ли, славный Долабелла!

— Все так, мой Цезарь! О чем речь? Пусть щебечут наши птички.

Иван посмотрел в глаза девушке с такой страстью и восторженностью, что Домиция отвела взгляд и невольно улыбнулась: как она ему нравиться — просто невероятно! Сердце ее сильно забилось от волнения. Сейчас пути ее и Сальватор пересекутся на дрожках сада, состоится важный и волнующий разговор, и она узнает все о спасителе Цезаря, и тем самым удовлетворить свое сильнейшее любопытство по поводу его персоны.

— Славный Иван Сальватор развлеките нашу розу Домицию, — улыбнулся Цезарь.

Родин понял: это приказ к действию. И приказ, не требующий обсуждения.

Иван, возбужденный и в то же время смущенный, встал с ложа и под многочисленные завистливые и одобрительные взгляды гостей отправился за девушкой в сад. Квинт Фаррел с ненавистью взглянул в сторону Ивана. Если бы не Цезарь и гости, трибун бы немедленно обнажил меч и кинулся на любимчика полководца. Антоний, заметив реакцию бывшего наместника, внутренне приободрился и восторжествовал.

"Хвала богам! Вот у тебя и появился еще один враг, Сальватор! Немезида не дремлет и скоро ее грифоны найдут, чем полакомиться. Нежное и сладкое мясо любимца диктатора очень аппетитное и смачное. Оно придется по вкусу этим хищным тварям! Отныне опасайся Квинта Фаррела, Иван Сальватор! Твоя смерть не за горами. Он страшно ревнует тебя к Домиции. Ведь девушку Долабелла обещал отдать за трибуна, а здесь ты, варвар, вмешался. Если бы тебе не покровительствовал сам Цезарь, то, клянусь Геркулесом, Фаррел убил бы тебя, Иван Сальватор, сразу после этого пира где-нибудь в темных закоулках. Трибун превосходный воин. Он убьет тебя, славянин, в тот момент, когда Цезарь покинет Рим и отправиться в Парфию — это и к Минерве не обращайся! Надо через посредников выйти мне на Фаррела, надавить на его гордость, чувства, честь, обиду и ускорить смерть контуберналиса. О, это превосходная мысль! Какой я молодец, Марк Антоний! Слава Юпитеру за столь ценный подарок под названием военный трибун Квинт Фаррел! Аве, Фаррел! Ты поможешь мне в достижении моих целей!"

Марк Антоний с завистью посмотрел вслед удаляющемуся с дочкой сенатора Ивану: как он хотел в эту минуту оказаться на месте контуберналиса Цезаря! Домиция — действительно красавица! Ее тело даже прикрытое тканью выглядит роскошно и соблазнительно. А эти уста — они просто сводят с ума. А эта чарующая улыбка? Домиция просто великолепна! Когда Антоний станет царем Рима, то насладиться Домицией досыта. Впрочем, как и царицей Египта Клеопатрой.

Аве, Антоний — будущий правитель Римской империи!

Славься во веки веков! Хвала тебе и честь!

А в это время, проходя мимо бывшего вождя пиратов, Юлия Луцилла едва заметно кивнула ему. Мамерк понял, что она хотела сказать: "жди моей весточки, мой любимый, я вскоре пришлю ее тебе".

Гладиатор сразу приободрился...

* * *

Вот и сад богача Долабеллы. Кругом мирт, самшит, лавр, олеандр, плющ, акант. Кипарисы, платаны, пальмы. И множества клумб с цветами: фиалки, нарциссы, ирисы, лилии, розы. Все в геометрическом порядке. Красиво подстриженные кусты, деревья.

Дорожки из дельфийского камня и коринфского мрамора. Кругом статуи большие и маленькие (статуэтки-путти)

По дорожкам и траве важно прогуливаются павлины, фазаны, голуби. По саду ходят некоторые чересчур объевшиеся гости, растрясая свой живот. Чтобы их никто не слышал и не видел, Домиция и Иван отправились в один из самых отдаленных концов сада. Ведь разговор предстоял непростой и очень важный, а можно сказать судьбоносный для двух любящих сердец. Сейчас они расставят все точки над "и". Либо они скажут друг другу "да", либо кто-то из них ответит "нет".

Домиция, заметно волнуясь, присела на скамью из дерева и бронзы. Весь верх спинки украшал бронзовый волк, прижавшийся к земле. Бронзовые ножки скамьи были в виде волчьих лап с когтями. Сорвав по пути розу, девушка время от времени вздыхала ее аромат и иногда бросала взгляд на Ивана. Несмотря на свою опытность, она была смущена. Впрочем, как и ее жених. Родин молчал, бросая на нее робкие, но полные восхищения, взгляды. Сильное волнение сковала его речь, он не мог ничего сказать. Наконец Домиция не выдержала:

— Сальватор, отчего ты молчишь? Почитайте мне стихи Вергилия или другого автора. Опиши мою красоту в восторженных тонах, мне будет, несомненно, приятно.

— Домиция, называй меня лучше Иван. Мне так больше нравиться.

— И-ван... Интересное имя, но оно не римское. Откуда ты Иван Сальватор?

— Из племени славян.

— А кто такие славяне? И где они живут?

— Про германские племена, я думаю, ты уже слышала? Например, про венедов?

— Венеды? Да, слышала.

— Так вот мы живем восточнее их. Потом на карте я покажу тебе мою страну.

— Хорошо.

— А не остались ли у тебя Иван в том далеком краю родители, жена, дети?

— Не успел обзавестись семьей. У нас поздно женятся лет в тридцать, также как и женщины.

— В тридцать?! О, Юнона, это же непозволительно поздно! У нас уже в восемнадцать лет поздно, а у вас в тридцать, старухами, выходят замуж. В такие лета как они могут выносить здорового ребенка?

— А они рожают либо по одному, либо вообще не рожают. Живут для себя и своего здоровья, а больше для развлечения.

— Но вы же вымрите как племя! Да и как без ребенка! Женщина тогда становиться женщиной, когда познает радости материнства. Мне внушали это с детства, и я хочу иметь любимого мужа и детей. И я покончу с собой, если этого я не заполучу.

— Я полностью согласен с тобой, о, несравненная Домиция. И тоже хочу любимую жену и любимых детей. Думаю, что сделаю это в Риме. Вот присмотрел здесь одну достойную девушку

— И кто она? — Домиция престала улыбаться и ревниво закусила губу.

Ее глаза-хамелеоны стали темно-серо-синими. Она напряглась и подалась вперед. Ивану показалось, что если он назовет любое иное имя, кроме имени Домиция, то она просто разорвет Родина на части, задушит или заколет кинжалом. На самом деле Иван не ошибался. Девушка жаждала его признания и уже решила, что если потенциальный жених ответит "нет", то она его просто отравит или подошлет убийц. Она была слишком амбициозной, чтобы терпеть отказ. Это для первой красавицы Рима было унизительно. К тому же Иван действительно ей сильно нравился.

— Так кто она?..

Иван опустил взгляд и выдохнул с трудом:

— Домиция, дочь Корнелия Долабеллы.

Девушка вспыхнула от удовольствия, щеки ее порозовели, душевный хлад вмиг испарился, ревность растаяла, темные тучи с сине-серых очей исчезли, и Домиция засияла как яркое солнышко и счастливо заулыбалась.

— Это достойный выбор... И правильный. Она самая красивая и самая лучшая женщина во всей Римской республике.

— Я уже это понял... А теперь... Ты просила почитать стихи? Тогда слушай...

— Я вся во внимании...

Иван стал декламировать стихи:

Я не ропщу. Я вознесен судьбою

Превыше всех! — Я счастлив, я любим!

Приветливость даруется тобою

Соперникам моим...

Но теплота души, но все, что так люблю я

С тобой наедине...

Но действенность живого поцелуя...

Не им, а мне!

— Красивые стихи, — сказала девушка. — Я бы желала узнать кто их автор? Какой-нибудь модный римский или греческий поэт или это стихи из далекого прошлого?

— Это написал поэт из нашего племени, блестящий воин и поэт Денис Давыдов

— Какое странное и длинное имя. А прочти стихи еще какого-нибудь славянского поэта.

Иван не стал себя долго упрашивать.

— Пожалуйста, моя несравненная Домиция, слушай...

Солнце — одно, а шагает по всем городам.

Солнце — мое. Я его никому не отдам.

Ни на час, ни на луч, ни на взгляд. — Никому. Никогда!

Пусть погибают в бессменной ночи города!

В руки возьму! — Чтоб не смело вертеться в кругу!

Пусть себе руки, и губы, и сердце сожгу!

В вечную ночь пропадет, — погонюсь по следам...

Солнце мое! Я тебя никому не отдам!

— Невероятные по красоте стихи! — восхитилась Домиция. — А кто их автор?