| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— А как насчет еды — приготовить? — встрял я, пытаясь перевести тему на что-то более традиционное.
— Нашел проблему, — недовольно фыркнула Александра в ответ.
Не поймешь, на самом деле она в состоянии управляться с кастрюлями или так издевается... Вот если бы она вошла в нашу команду! И ведь какой хороший повод, Яков любит вкусно поесть! Да и я... но тут покуда нет полуфабрикатов и холодильников, процесс готовки супа идет от скручивания головы курице, а паршивая овсянка варится не десять минут из пропаренной и высушенной на фабрике тюри, а несколько часов — из зерна, да еще на идиотском примусе. То есть на кухне нужно работать практически непрерывно, причем с квалификацией, доступной не всякой жене из "интиллихенток".
— Погоди-ка, — Яков резко, если не сказать грубо, оборвал мои псевдокулинарные фантазии, сворачивая тему разговора в неожиданную сторону. — Саша, так это твой отец написал очерки по истории Византии?
— Вы их читали! — обрадовалась девушка. — А еще папа три листа к Синайскому кодексу* нашел, помог их выкупить и в Санкт-Петербург привезти!
— О, что-то я про эту книгу слышал, — с удовольствием блеснул эрудицией напарник. — Кажется, за нее хорошие деньги обеща...
Тут он осекся, как видно поняв, что сболтнул лишнего. Но наша гостья так воодушевилась, что не заметила скрытого подтекста, такого близкого букинисту и агенту ГПУ по продаже церковных реликвий "проклятым капиталистам", но кощунственного для дочери ученого.
— Как это поразительно, случайно встретить в поезде настолько образованных людей! — затараторила она быстро. — Мне так неудобно, ведь я вас еще совсем не знаю, но это должно быть настоящим чудом... Если бы вы как-то помогли вытащить отца из застенков проклятого чека, это же так очевидно, что его арест чудовищная ошибка, но в ней никто не дает себе труда разобраться!
— Гхм...— Яков задумался, будто о помощи, но я точно знал, его мысли страшно далеки от благотворительности. В любом случае, девушка успела наговорить тысячу слов, пока он принял решение:
— Понимаешь ли, с комиссарами ты не сильно ошиблась, — начал он медленно. — Мое имя Яков... Блюмкин!
— О нет! Убийца Мирбаха!!!**
Лицо Александры побелело, глаза же осветились яростной решимостью. Совсем как у той девчонки в Кемперпункте, которую я не могу забыть уже третий год... Из-за которой, по сути, я не свалил в спокойные и сытые, даже в условиях кризиса, Соединенные Штаты, а все же решился на дикую и смертельно опасную московскую авантюру.
Гостья отчаянно дернулась вперед, встать, вырваться, но Яков мягко толкнул ее обратно на диван:
— Погоди. Может быть, ты не совсем в курсе, но, знай, есть правильные комиссары, и... не очень. Вернее, настоящие враги. И вот они, эти самые враги, и творят последние годы все безобразия в Советской Республике. Они и отца твоего в лагерь сослали, и мать, и еще многих хороших людей, вон, Леша не даст соврать, он сам недавно с Соловков. Поэтому наша задача — остановить гадов, причем любой, даже самой дорогой ценой.
— Так вы от Троцкого! — со странной смесью радости и ужаса в голосе догадалась гостья.
— Все же какая умная девочка! — засмеялся Яков, добавив не без самодовольства. — Разумеется, не зря же я служил у Льва Давыдовича адьютантом и начальником личной охраны!
В купе повисла гулкая тишина.
— Так что же теперь? Вы должны будете меня убить? — отстраненно зафиксировала свое положение Александра. — Можно тогда я съем еще немного шоколада?
Я протянул ей плитку; дьявольская логика ситуации попросту разрывала мою голову на части. Беспомощный ребенок, которого нельзя тронуть и пальцем, после признания Якова — страшная угроза моей жизни и нашей миссии, ее несколько слов невпопад, и останется только молить палачей о милосердной пуле! Хвастливый супершпионишка, какой дьявол тянул его за язык?
* * *
— Яков, ну и нах..я ты все разболтал? — я чуть было не сорвался на крик.
— Но кто-то же должен варить нам чолнт?!
* * *
— обезоруживающе улыбнулся партнер, засовывая револьвер под подушку на своей полке. — Сможешь? — он подмигнул девушке. — Нет? Так не бойся, я научу. И отцу мы твоему обязательно поможем, ну, разумеется, если все получится как надо!
— Все, все сделаю, — выдохнула Александра, зажимая лицо в руках в тщетной попытке скрыть слезы.
Вот и пойми партнера... Успел влюбиться? В такого заморыша? Бред, не верю! Неужели отец так необходим? Интерес у Блюмкина неподдельный и корыстный, однако для настолько долгосрочных планов нет нужды вербовать дочь ученого в нашу команду. Разве что речь идет о действительно больших деньгах... да нет, полная же чепуха, откуда им взяться в замшелых религиозных бумажках!
* * *
* Может, он на самом деле позаботился о питании? Или я напрасно все усложняю, тогда как за личиной террориста-убийцы прячется игрок и романтик...
— "Который думает на два шага вперед и заранее озаботился дополнительным рычагом контроля за тобой, дурачком!", — плеснул керосинчика в костер сомнений внутренний голос.
И ведь попробуй возрази собственному разуму!
\*Синайский кодекс (лат. Codex Sinaiticus) — список Библии на греческом языке. В настоящее время считается древнейшей унциальной пергаментной рукописью Библии.\
\**В 1920-е годы Я. Блюмкин был одним из самых известных людей Советской России. Большая советская энциклопедия в своём первом издании уделила ему более тридцати строк.\
\
* * *
В конце 20-х Блюмкин приложил немало усилий, что бы стать "своим" в среде специалистов по древним реликвиям. Без этого выгодно продавать дорогие артефакты не получалось.\
\
* * *
Чолнт — традиционный еврейский суп-жаркое.\
\
* * *
*В 1933 году по личному распоряжению И. Сталина весь кодекс (по иронии судьбы — за исключением найденных В. Н. Бенешевичем листов) был продан Британскому музею за 100 000 фунтов стерлингов (около 500 килограммов золота, или более миллиарда рублей 2015 года).\
8. Неравная игра
Карелия, конец мая — начало июня 1928 года (23 месяца до р.н.м.)
— Следующий! Вещи к осмотру!
Послушно, с неторопливой покорностью бывалого лагерника я поставил на низкую лавку предусмотрительно развязанную скрипуху* с барахлом. Что делать, нравы у кемской шпаны простые, можно сказать душевные, поэтому ценные вещички заключенные таскают с собой, всегда, хоть на работы, хоть в центрокухню. А если дневальным назначен обколоченный старик, и нет надежного соседа — на дальняк** "совещаться" с чемоданом шастают, нормальная практика недоразвитого социализма.
Но едва ли подобные сложности волновали красноармейца-охранника, который небрежно шурудил мозолистой крестьянской ладонью в "как бы моих" скудных пожитках, выискивая что-нибудь запрещенное между парой успевших зачерстветь в камень кусков серого хлеба, оставшихся от выданного на пять дней пайка, кальсонами, портянками и прочими необходимыми для выживания мелочами. Не обнаружив криминала, он глянул на чуть мешковатое, но почти новое пальто, роскошный заячий треух, и потерял ко мне всякий интерес.
— Стройся, не задерживай, — равнодушно поторопил сзади нарядник, бывший комсомолец-передовик.
Еще недавно с досмотром, а при малейшем подозрении, тщательным обыском выходящих на хозработы никто не заморачивался. Многие обходились без конвоя вообще, все равно не находилось идиотов, готовых бежать в зимнюю стужу. Однако с приходом весны условия резко ужесточились. Краткий промежуток между таянием снега в лесах и открытием навигации на Соловки администрация концлагеря не без оснований считает последним шансом на побег. Поэтому внушающих подозрение каэров и уголовников во избежание соблазна за периметр не выпускают вообще. Работать на волю идут лишь имеющие заложников, то есть женатые, с детьми, те, кто готов вытерпеть любые лишения, но не подставить под удар родных и близких. Ну и, разумеется, правила не писаны для пристроившихся на теплые места блатных, типа меня.
Наряд у нас небольшой, всего пять человек. Ждать недолго.
— Конвоиров! — выкрикнул начальник конвоя.
От строя красноармейцев отделилось два парня. Один небольшой, сухопарый, с острой крысьей мордочкой. Другой — здоровый, краснощекий, явно немалой силы.
Двинулись споро по брехаловке
* * *
, чуть не в ногу миновали затянутый в колючку створ ворот, по дамбе и мосту вышли на материк. В такт шагам под досками настила гати захлюпала вездесущая грязная жижа. Примерно через километр свернули направо, с единственного местного большака на набитую с зимы вдоль ручья тропинку-дорожку, едва проехать возку. Как миновали ведущую из Кеми на лесозавод узкоколейку, мужики расслабились, задобрили конвоиров махрой, да пошли кучкой с разговорами, попыхивая поганым дымком. Километра через два не спеша добрались до березняка. Урок на день — два воза веток, обычно такой дают на троих. Но что делать, если желающих размяться, да набрать свежих травок для настоев оказалось заметно больше, и каждый готов заплатить бригадиру за такую возможность два-три рубля?
Перед началом, как водится, свалили баулы в кучку — так и ветки ломать сподручнее, и конвоирам спокойнее, когда пожитки и еда под их присмотром. Уселись в кружочек, закурили еще по одной, кроме меня, разумеется. Перекусили кто чем, заодно я похвастался об удаче, дескать, оставляют меня в Кеми при электростанции на лето, а то и на весь срок. Для закрепления эффекта поделился дефицитом — топленым маслом. Немыслимо щедро по местным понятиям, но с моим "керосиновым местечком" можно позволить себе и не такие закидоны. Далеко ходить не надо, мой сменщик уж второй год сушит сухари, пересыпает толченым сахаром, да раз в месяц отправляет мешок с оказией в Ленинград, жене и трем малым детям.
Наконец, наряд разбрелся по заросшей мелколесьем опушке, конвоиры, лениво отмахиваясь от немногочисленных весенних комаров, наблюдали за процессом. В мою сторону практически не смотрели — в их понимании я пристроился куда лучше не только местных вольняшек, но и заводских рабочих Ленинграда. Таких буржуев гнать с лагеря будешь — жаловаться начальнику пойдут, чтоб срок набросили.
И зря!
Поработав для приличия часик, я отошел чуть дальше обычного, быстро накинул пальто на подходящий куст, сверху пристроил шапку, и под таким сомнительным прикрытием рванулся вдоль все того же ручья в сторону больших деревьев. Ждал немедленного окрика, но добрых полминуты конвой ничего не замечал! Впрочем, крика не было и после — сразу выстрелы. Но достать из винтовки мелькающего среди стволов сосен человека на без малого полутора сотнях метров? Да это фантастика!
Хотя подстраховаться не мешало:
— А-а-а-а! Су...и! — закричал на весь лес. — Уби-и-и-ли!
Сам же пригнулся еще ниже и метнулся в сторону, за бугорок. Пусть погоняются лишнюю четверть часа в расчете на премию за бегунка, а не сразу возвращаются в лагерь с докладом. Ведь время в моем положении не деньги, время — жизнь.
Расчет тут простой. Если посмотреть на карту, то побережье Белого моря идет почти "вертикально", то есть с юга на север. Главная и единственная местная транспортная артерия — железная дорога до Мурманска. Она неторопливо извивается между болот, скал и рек параллельно морю, заходит в город Кемь, от которого по "деревянной", то есть вымощенной стволами деревьев дороге до Кемперпункта на Поповом острове
* * *
двенадцать километров "направо-вверх", то есть на северо-восток.
Леса около лагеря зэка основательно повывели на дрова, так что за вениками мы ушли подальше как от моря, так и от большака на Кемь, то есть километра на четыре "налево-вверх", или на северо-запад. Таким образом, до магистральной железки, на которой меня будут ловить в первую очередь, напрямую остается не более четырех-пяти километров. Но это уже не дороги или тропы, а настоящей карельской тайги, в которой одолеть за час более трех километров нереально даже бегом. Хорошо хоть серьезных болот и озер не ожидается — побережье неплохо подсушили впадающие в реку Кемь ручьи.
С другой стороны, мои конвоиры каторжников бросить не могут, а бежать с ними со всех сил побоятся. Далее им нужно поднять тревогу (на выстрелы внимания никто не обращает, вокруг лагеря и без того палят день и ночь), командиру собрать отряд, погрузиться на оставшуюся в наследство от американского экспедиционного корпуса полуторку White TBC и поехать в Кемь, так как телефонной линии, по счастью, до туда проложить не успели. Скорость на дороге местные шумахеры держат чуть быстрее пешехода, иначе поездка по скользким доскам закончится в ближайшем кювете. Так что ранее чем за пару часов они до станции они нипочем не доберутся.
Оттуда до места моего предполагаемого выхода из леса останется километров восемь-десять по насыпи железной дороги. Верховые лошади по шпалам скакать не умеют, значит, потопают бойцы "рабоче-крестьянской, непобедимой и героической" пешком и с песней. Все про все выходит четыре часа, вероятнее пять, а то и шесть, торопиться тут не любят, а одиночный побег за серьезную проблему не считают. Таким образом, я должен успеть с хорошим, аж двукратным запасом.
Следующая и, скорее всего, главная угроза имеет четыре ноги и прекрасный нюх. А также скверную привычку гнаться тихо, без лая, а догнав — удерживать добычу на месте под угрозой немедленного растерзания. Не думаю, что местные гэпэушники собрали в Кеми чемпионов породы, но свежий след собачки держать обязаны. Поэтому "железка" для меня не только проблема, но и спасение. Только на ней можно надежно сбить преследователей с толку.
Бежал я практически налегке: в скрывавшемся досель под пальто и курткой худеньком рюкзачке "made in China" аккуратно уложены два килограмма самодельного пеммикана, то есть смеси из примерно равных долей сушеного мяса, толченых сухарей, сушеного молока и сала. Для удобства использования, состав спрессован в плитки по размеру спичечного коробка, каждый из которых завернут в папиросную бумагу. Остальные четыре кило растолканы по внутренним карманам куртки, специально нашитым из многоцелевой полушерстяной байки. По прикидкам, на сутки должно хватать четыре сотни грамм подобной сверхкалорийной смеси, таким образом, запас рассчитан на две недели пути. Остальное сущая мелочевка: соль, спички, обмылок, пара смен носков и плавок, тех несносимых полусинтетических вещей, что провалились со мной из 21-го века, накомарник собственного плетения, несколько самодельных стрелок для компаса, складной нож, десяток крючков, плотно закрытая склянка со смесью керосина и махорки, да маленький бутылек с нашатырем. Сверх того, вокруг живота, вместо ремня, обмотано метров двадцать тонкой, но очень прочной веревки, плетеной из лучшего, выдранного из хвостов рыжих жеребцов, волоса.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
