Беглецы. Новая реальность

Петелин-старший стоял у крыльца школы, держа в руке жестяной рупор, на обычно невозмутимом лице читались следы волнения. Шварц, Ушаков и остальные члены городского Совета столпились рядом. Евдокимов, перед ними, с поджатыми губами, держал в руке лист бумаги — список кандидатов. Пальцы его чуть заметно дрожали.

— Тихо! — крикнул он и стремительно покраснел от волнения, как это свойственно природным блондинам.

— Тихо, товарищи!

Люди еще переговаривались, кто-то кашлянул, кто-то выкрикнул что-то неразборчивое, но постепенно шум стих. Только снег нудно скрипел под ногами, да где-то под городскими стенами, не умолкая ни на минуту, злобно брехала собака.

Евдокимов поднял руку, привлекая к себе внимание. Толпа замерла.

— Председатель Совета Степан Викторович Чепанов — погиб. Царство ему небесное. Но живым надо жить дальше. Нужно избрать нового председателя. Предлагаю... — но договорить он не успел.

— Отца Павла в председатели! — выкрикнул кто-то из толпы. — Он человек божий! Он справедливый и добрый!

— Правильно: отца Павла! — подхватили еще несколько человек. — Его избрать! Батюшку в председатели!

Толпа зашумела. Кто-то захлопал, кто-то засвистел. Женщины в передних рядах закивали, зашептались одобрительно.

Евдокимов растерянно оглянулся. Руки его, еще минуту назад сжимавшие список, безвольно опустились. Он увидел на лицах членов Совета беспомощность и растерянность. Петелин-старший прикусил губу.

Отец Павел, в коротком полушубке поверх длинной рясы, в первом ряду, повернулся к толпе и поднял руку. Медленно, но твердо.

Площадь понемногу затихла. Тишина стала такой плотной, что слышно было, как каркают встревоженные вороны в небе да продолжает брехать собака.

— Спасибо за оказанную честь, за доверие.... Но нет, — сказал негромко, но услышали все. — Нет, люди. Спасибо, но не могу. Никак не могу!

— Почему?! — крикнули из толпы.

— А потому, что я лицо духовное, — голос отца Павла стал тверже. — Я служу Богу и мне не пристало становиться председателем. Мое дело — души ваши, молитвы, да храм. А земными делами пусть мирские и правят.

Он отступил на пару шагов назад, в тень школы, украдкой бросил взгляд по сторонам. Вроде никто не смотрит. Блеснула металлом вытащенная из кармана полушубка фляжка, перекрестился. Прошептал:

— Прости, Господи, за слабость. Но без этого никак — он вздохнул и, не дыша, дрожа ресницами, приложился к горлышку.

Поспешно спрятал фляжку. Медленно вытер ладонью губы.

Толпа загудела растерянно. Люди переглядывались, не зная, что сказать. Кто-то вздохнул, кто-то выругался вполголоса. Но спорить не стали — раз не желает, что тут поделаешь?

— Тогда кого? — растерянно спросил Евдокимов, оглядывая площадь.

— Ушакова! Семена Степановича! — выкрикнул кто-то.

— Ушакова! — поддержали бывшие милиционеры, с которыми Ушаков столько прошел. Большинство молчало. И это безмолвие было красноречивее любых криков.

Петелин-старший оглянулся на членов Совета. Вроде бы договорились предложить его кандидатуру? Ушаков поймал его беспомощный взгляд и внутренне ухмыльнулся, хотя внешне оставался демонстративно невозмутимым.

Не дрейфь Петелин! Уговор дороже денег. Я слово своего не меняю!

Ушаков подошел к нему, забрал рупор. Шагнул на крыльцо и поднял руку. Дождался пока установится относительная тишина и поднес рупор к губам.

— Я беру самоотвод. У нас есть более достойная кандидатура, — Он замолчал, давая людям переварить услышанное.

— И кто это? Почему не знаю? — выкрикнул известный в городе балагур Трофим Владыкин. В толпе раздались смешки и это немного разрядило обстановку.

— Я предлагаю Петелина! — выкрикнул Ушаков. — Александра Иванович — это самая достойная кандидатура!

В толпе на секунду воцарилась недоуменная тишина — и как мы о нем не подумали? А потом грянуло:

— Петелина! Он нас привел сюда! Он подойдет!

— Мы знаем его! Он подойдет!

— Петелина!

Шум нарастал. Кто-то засвистел одобрительно, кто-то поднял руку. Женщины одобрительно закивали. Ольга Петелина, стоявшая в толпе с покрасневшими от холода щеками, сжала губы и опустила глаза.

Евдокимов поднял руку.

— Кто за Александра Петелина? Прошу голосовать!

Толпа глухо взревела. Руки взметнулись вверх — лес рук, в варежках и перчатках и вообще без ничего. Егор — он стоял рядом с Баженой, почувствовал, как тонкие пальцы сжали его локоть — сильно, до боли. Поднял руку — не сразу, но поднял. И оглянулся — вокруг все тянули ладони кверху.

— Кто воздержался?

Поднялось несколько рук.

— Против? — ни одной ладони не поднялось.

— Принимается! — крикнул Евдокимов, когда шум стих. — Председателем Совета Мастерграда избран Александр Иванович Петелин.

На миг Петелина захлестнуло чувство торжества — свершилось, то, к чему он стремился, наконец-то стало явью. Но радость была короткой, как вспышка выстрела. Сразу же следом накатило другое — тяжелое, давящее, холодное. Понимание ответственности. Перед Мастерградом, перед каждым из этих людей, застывших на морозе с надеждой и тревогой в глазах, перед семьей — перед Ольгой, которая стояла там, в толпе, сжав губы, и перед сыновьями.

Петелин-старший поднялся на крыльцо, по дороге забрал у Ушакова рупор. Оглядел толпу. Молчал долго, будто собирался с мыслями. Потом поднес рупор к губам.

— Спасибо, люди, — сказал наконец. — Постараюсь вас не подвести.

И тут же, словно поняв, что слов мало — поклонился. Низко, по-русски, в пояс. Так кланяются только тогда, когда говорят от всего сердца.

После короткой недоуменной тишины раздались аплодисменты. Негромкие, но дружные. Свет факелов качался, фары слепили глаза, снег скрипел под ногами. А над площадью, в морозном небе, висели звезды — холодные, далекие, но привычные.

Отец Павел, в тени школы, торопливо перекрестил толпу и Петелина. Вздохнул и двинулся в сторону храма — не спеша, но твердо, словно все, что должно было случиться, уже произошло.

* * *

Всю ночь сыпались крупные, как клочья ваты, хлопья снега и только к утру снегопад закончился.

Февральское солнце висело по-утреннему низко. Воздух свеж, прозрачен и звенел, словно хрусталь. Днепр замерз намертво, и лед искрился под солнцем, как алмазная крошка, так, что глаза слезились. По берегам стеной чернел лес, будто размашисто нарисованный тушью по серой бумаге, ближе к реке беспорядочно росли одинокие неохватные сосны. Ни ветки не шелохнется, ни птица не крикнет — только изредка с елей сыпались серебристые шапки, нарушая тишину мягким шорохом. Мороз чуть ниже нуля, безветренно — благодать.

Петелин-старший в старом тулупе, подоткнув полы, чтобы не мешали, сидел над небольшой круглой лункой, из которой вился легкий парок. В руках он держал удочку — простую, из орешника, леска и крючок из запасов 'старого' мира. Поплавок застыл в темной, почти черной воде. Рыба не клевала, но Александр Иванович не спешил. Время текло медленно, будто замерзло вместе с рекой.

Он отрывал взгляд от парящей воды в лунке, смотрел на лес, на нетронутый снег, на бескрайнюю заснеженную даль, и ни о чем не думал. Хорошо!

Рядом, на раскладном стульчике, устроился Балу — здоровенный, в маскхалате, с автоматом за спиной.

Он нагнулся к рюкзаку на льду и достал термос с заранее приготовленным горячим и сладким, как огонь в печи, чаем. Налил в крышку и предложил Петелину. Тот досадливо махнул рукой — дескать не мешай! Балу пожал плечами и отхлебнул сам. Крякнул довольно.

— Что, не клюет, Александр Иванович? — пробасил, кивнув на поплавок.

Петелин повернулся.

— А ты не каркай, громогласный, — ответил миролюбиво. — Рыба, она как человек: не любит, когда на нее давят или шумят над лункой! Да и утро какое хорошее — грех спешить.

Балу хмыкнул, но спорить не стал. Оглядел берег — чисто. Снег, лес, тишина. И ни души. Курорт, едрена вошь!

После гибели Чепанова Совет постановил: за пределами города председателя должна сопровождать охрана. Балу назначили первым. Он не возражал — рыбалка так рыбалка. Лучше, чем в карауле на стене мерзнуть.

Поплавок дернулся. Петелин насторожился, потянул леску — и уловил что-то, изменившееся в обстановке. Новый, выпадающий из общего фона звук.

Замер.

— Слышишь? — повернулся к Балу, — Что это?

Глухую тишину разорвал нарастающий рев.

Балу вскочил, автомат с плеча — и тут же на изготовку в сторону опасности. Присел на колено.

Петелин неторопливо поднялся. Рука, словно невзначай, расстегнула кобуру. Удочка осталась на снегу. Настороженно сощурившись, глянул вниз по течению.

Из-за поворота реки, стремительно взбивая снежную пыль, которая заклубилась белым облаком, выскочили аэросани. Мотор ревел белугой, лыжи скрежетали по насту.

Свои!

Балу привычно закинул автомат за спину.

В десятке метров сани заложили крутую дугу и остановились, взметнув сверкающие фонтаны снега из-под лыж. Мотор чихнул, заглох. Тишина вернулась — только пар валил из радиатора да снег поскрипывал под остывающими лыжами.

Из саней вылезли двое спецназовцев — в маскхалатах, с автоматами, заиндевевшие, с пробивающимися клочками бородами. Месяц тому назад они ушли в секрет в сотне километров ниже по Днепру.

Один — молодой, с румяной на морозце щекой, второй, постарше, плотный, с рано поседевшими висками.

Петелин недоуменно посмотрел на них, но ничего сказать не успел.

Младший шагнул вперед и приложил руку к шапке.

— Александр Иванович, здравия желаю! Новости плохие. Снизу идет войско. Киевское.

Петелин замер, нервно дернулся краешек губы. Балу сжал автомат. Тишина стала тревожной, звенящей.

— Много? — спросил Петелин тихо.

— Много, — кивнул второй спецназовец, голос у него был хриплый, простуженный. — Не меньше трех тысяч. Конницы немного, в основном пехота. Мы насчитали... — он запнулся, — тысяч три, а может, и больше.

Петелин нагнулся, вытащил удочку из лунки. Когда выпрямился, лицо снова было бесстрастно — обычно он играл в преферанс, а не в покер, но лицом, тем не менее, владеть умел. Сожалеюще посмотрел на крючок без приманки — рыба объела наживку и ушла в глубину. Аккуратно примотал леску к удочке, сложил раскладной стул и прикрепил ремнями к рюкзаку. Поправил на себе тулуп.

— Возвращаемся в город, — бросил Петелин.

Балу кивнул, достал телефон.

— Мы возвращаемся.

Петелин глянул на юг, где за лесами, за снегами, за сотню километров медленно приближалась вражеская рать. Глянул на лунку и покачал головой.

— Черт! Не дали порыбачить, — сказал негромко. — Ни черта не дали.

Повернулся к терпеливо ждущим спецназовцам.

— Спасибо, ребята за службу. Давайте в город — отдыхать. Пошлем кого другого за врагом проследить.

— Есть.

Спецназовцы забрались в аэросани, мотор чихнул раз другой, громоподобно взревел. Сани развернулись, понеслись к пристани. А Петелин зашагал следом — широко, размашисто, тулуп распахнулся на ходу. Балу — за ним, прикрывая спину, автомат на груди, глаза рыскают по сторонам.

А на льду осталась лунка — и тишина, которая уже не была мирной. И только снег искрился по-прежнему, равнодушный к людским тревогам.

Дневник Егора Петелина

15 февраля.

Ну вот и дождались. На нас идет киевское войско. Три тысячи, а может, и больше. Конница, пехота на санях. Идут медленно, но через три-четыре дня подойдут к городу.

Готовимся к сражению. Работа кипит и днем, и ночью — другого выхода нет.

Наверное, больше всех заняты люди Архиповича. Ему добавили людей и трубы его цеха дымят круглосуточно. Работают посменно. Штампуют наконечники для арбалетных стрел. Льют пули из свинца, что с осени наторговали и из запасов еще из 'старого' мира. Да доспехи с шлемами-морионами штампуют. Вечером, когда шел домой, прошел мимо цеха. Оттуда выезжала телега, забитая доспехами. Возница — он из наших, сказал, что они пойдут на вооружение ополчения первой категории.

Отца дома не было. Они там с утра до вечера совещаются. Что только там делают? Не понимаю!

Пришел он поздно. Мать кормила его, а он сидел, смотрел в тарелку и не ел. Я спросил, как дела у нас. Помолчал, потом сказал: 'Плохо. Слишком много автоматных патронов израсходовали и как с князем Олегом, не получится. Вся надежда на миномет. Но они о нем безусловно знают'. И замолчал. Мать вышла из комнаты. Я допил чай и спросил: 'Почему не пытаемся потрепать их еще на подходе?' Отец нахмурился и этак нехотя сказал: 'Есть надежда, что договоримся. Обойдемся без боя'

Хорошо бы! Князь Олег привел полторы тысячи, а тут вдвое больше!

16 февраля.

Утром проходил мимо полигона — так называют учебный городок, который для себя рота построила. Ополчение гоняют — любо-дорого посмотреть. Стреляют из арбалетов по мишеням. Ушаков ругается, орет: 'Быстрее, быстрее заряжайте! У вас не охота на уток — на вас тысячи прут!' А сам он хмурый.

Я немного постоял там. Тех, кто постарше, копья учат держать. Говорит: 'В рукопашную не дадим приблизиться — расстреляем на дальних подступах. Но учиться надо!'

Сегодня перед стенами поливали снег водой — теперь там скользко, как на хоккейной площадке. Замучаются подходить! Ушаков хохотнул: 'Это вам не хоккей 'Зенита' с 'Спартаком', это война'. Хоть посмеялись.

Да, еще напротив пристани делали 'ледяные надолбы' — намораживали валы из воды.

Вечером видел Бажену. Вырвалась из госпиталя на полчаса. Глаза красные, руки в йоде — не обнять даже. Пастухова ее не выпускает. В общем заняты они по горло! Готовят перевязочные материалы, настойки, инструменты. Стояли у крыльца, молчали. Потом глянула на меня этак жалобно: 'Болит ми сердце по тебе, Егорушка'. Я кивнул. А что еще скажешь?

17 февраля

Утром приплыло городское ополчение из Смоленска. Раньше они киевлянам данниками были, но как на север пришел Рюрик, так они и стали на особицу. Вот и боятся наказания. Смоляне разбили лагерь рядом с городскими стенами. Всего больше пятисот человек, жаль только, что кольчуги дай бог у трети, а конницы всего пара десятков человек из городской знати. Но и это хорошо. Как говорится: 'Дареному коню в рот не смотрят'.

Вечером мать притащила в храм. Отец Павел служил молебен 'О даровании победы'. Я стоял у стены. Бабы платочками слезы вытирали. Мать тоже плакала, но украдкой, чтоб отец не видел — он с нами был.

Поставил свечу в помин души Али. Да он мусульманин, но если Господь есть, то какая ему разница до наших обрядов? Главное кто ты по жизни! Добру служишь или злу. А Али — однозначно добру.

Только легче от этого не становилось. Егор стоял у подсвечника. Свеча медленно оплывала, плакала восковыми слезами. А я думал: почему он, а не я? Мы же рядом были. А выжил я. Несправедливо. Внутри сидела заноза: я жив, а друг — нет. И ничего с этим не поделать. Только жить дальше. И помнить. Если выживу — надо навестить Ариповых. Быть может им какая помощь нужна?

Все — разведка доложила, что киевляне расположились лагерем на ночевку в десяти километрах от города. К обеду ждем.