Непобедимая и легендарная (Балтийский фактор 2)

Наиболее ожесточённые бои проходили в северной части Ростова-на-Дону, где на пересечении Таганрогский проспекта с Пушкинской улицей располагалось трёхэтажное здание "Палас-Отеля", в котором проживали генералы и офицеры деникинского штаба. Сам штаб размещался дальше по Пушкинской улице в особняке Парамонова. Взятый, что называется, "с хода", он почти не пострадал и в дальнейшем некоторое время использовался Фрунзе по прежнему назначению.

Больше всего досталось пятиэтажному зданию гостиницы "Астория", также расположенной на Таганрогском проспекте, но южнее, между Темерницкой и Казанской улицами. Там квартировали генералы Деникин, Врангель и Сидорин, а также множество других старших и высших офицеров Кавказской добровольческой и Донской армий. Они отчаянно сопротивлялись, и почти все погибли в результате пожара, охватившего верхние этажи штурмуемого здания. Врангель и Сидорин были убиты, а Деникин получил смертельное отравление угарным газом.

Во второй половине дня из Новочеркасска приехал Фрунзе и сразу же развил бурную деятельность. Нужно было собрать трупы и организовать похороны, разместить раненых по медицинским учреждениям, в том числе находящимся в Новочеркасске и Таганроге, отремонтировать повреждённые в результате боевых действий железнодорожные пути, потушить пожар в "Астории", определиться, что делать с пленными, накормить и разместить на ночлег десятки тысяч красноармейцев. И это только самые первоочередные задачи, а сколько их ещё вылезет в самое ближайшее время!

Разумеется, далеко не всём этим следовало заниматься ему лично. Но решения-то должен принимать командующий фронтом! Надо сказать, что определился Михаил Васильевич быстро, уже через час созвав на совещание всех командиров соединений и представителей вышедшего из подполья Ростово-Нахичеванского Революционного комитета. Совещание проходило в особняке Парамонова — помпезном двухэтажном здании эпохи неоклассицизма, расположенном на Пушкинской улице.

Вначале совещания Фрунзе поздравил всех присутствующих с успешным взятием обоих городов, а также ликвидацией командования и тотальным разгромом большей части соединений ВСЮР. Оставалось недобитым ещё некоторое количество белогвардейских формирований на Кавказе и в Туркестане, но после того, как они лишились единого командования, их судьба была предрешена. После уничтожения разрозненных остатков ВСЮР Южный фронт будет расформирован, а входящие в его состав армии вольются в состав Северного и Восточного фронтов.

Покончив с вступительной частью, комфронта попросил комдивов доложить о потерях в предшествующие дни и во время сегодняшнего штурма. Оказалось, что сегодняшние безвозвратные потери существенно превысили те, что были получены дивизиями за всё предыдущие дни проведения операции "Клещи". Победа отнюдь не была "Пирровой", но досталась нам очень дорогой ценой.

Михаил Васильевич посоветовался с местными товарищами о том, где будет лучше организовать воинские кладбища, и отдал соответствующие распоряжения. Похороны погибших красноармейцев должны организовать их боевые товарищи под руководством командиров и комиссаров дивизий. Хоронить белогвардейцев будут пленные. На отдельном кладбище. Сегодня этим заниматься уже поздно, поэтому приступать к скорбному делу следует завтра с утра. А сейчас нужно позаботиться о живых. Накормить их и распределить на ночлег.

Завтра же приданные фронту чекисты должны провести сортировку пленных, отделив тех, кого можно отпустить на все четыре стороны, от закоренелых врагов Советской власти, которых необходимо судить. В этом также потребуется помощь местных товарищей, не понаслышке знакомых со злодеяниями, творимыми белогвардейцами в захваченных городах. Кроме этого, необходимо провести поквартирный обход всех домовладений обоих городов с целью поиска попрятавшихся врагов. Особое внимание уделить заброшенным заводским и фабричным строениям, складским помещениям, амбарам, да и обычным подвалам.

Потом комдивы и командармы получили ещё несколько приказаний, касающихся других животрепещущих вопросов, после чего Фрунзе всех отпустил. А меня с Булацелем попросил задержаться.

— В общем, так, Михаил Степанович, — обратился ко мне командующий фронтом. — Передавайте дела Георгию Викторовичу, и завтра с утра вылетайте в Москву. Вы срочно понадобились Владимиру Ильичу. Зачем — не имею ни малейшего представления. Знаю только, что это займёт около двух недель. В ближайшее время у нас тут ничего серьёзного не предвидится, поэтому товарищ Булацель должен справиться с командованием корпусом. А вашей армией пока я покомандую. Единственное, перед отъездом оставьте мне списки отличившихся для награждения. Приказ понятен?

— Так точно, товарищ комфронта!

— Тогда не смею вас больше задерживать. А вы, Георгий Викторович, подходите сюда завтра, сразу после того, как закончите с похоронами. Пообщаемся.

Передавать дела Булацелю я даже не подумал. Мы с ним работали душа в душу уже несколько лет и понимали друг друга практически с полуслова. Он почти всегда был в курсе моих планов и намерений, поэтому спокойно мог заменить меня на пару недель на посту командующего Первым механизированным корпусом особого назначения. Что ему, кстати, уже несколько раз приходилось делать. На меньшие сроки, конечно, но это не принципиально. Но не на посту командующего Первой ударной армией особого назначения. Тут даже мне многие вещи были непривычны. Всё-таки совсем другой уровень, на котором стратегия начинает существенно преобладать над тактикой. И это при том, что у меня за плечами была Николаевская академия Генерального штаба. Но командовать армией Булацелю пока и не придётся. Эту обязанность возьмёт на себя Фрунзе. Вот интересно, человек не заканчивал никаких академий, а стратегическое мышление у него развито, пожалуй, даже лучше, чем у меня. Самородок?

Поэтому я просто собрал всех комдивов и командиров бригад Первой ударной армии особого назначения, поставил их перед фактом своего предстоящего отсутствия и временных изменений в командовании. А потом попросил более подробно рассказать обо всём, что происходило с вверенными им соединениями в последние дни и не вошло в краткие радиосообщения, которыми мы обменивались в этот период. А также озвучить, кого из их подчинённых и за что именно имеет смысл представить к награждению. Касательно их самих я решение уже принял — всех, включая Сидякина, временно исполняющего обязанности командира бригады, буду представлять к награждению орденом Красного знамени. Седякина, кстати, вообще имеет смысл утвердить в качестве командира бригады. Справляется парень.

Проговорили мы в общей сложности несколько часов. Сразу же после этого я уехал на бронедрезине в Новочеркасск, где мне удалось немного поспать. На рассвете мы с Кроуном вылетели в Москву. Не напрямую, разумеется, а с предварительными посадками и дозаправками сначала в Царицыне, а потом в Армавире.

Михаил Степанович Свечников, член Реввоенсовета Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, комиссар по военным делам Северной области, командующий Первой ударной армией особого назначения

В пути я гадал, зачем именно понадобился Ленину. Один, без Первой ударной армии, да ещё и на такой большой срок. И что это за секрет такой, о котором знал Сталин, но ничего не сообщили Фрунзе?

Арест я исключил сразу. Во-первых, не за что, а во-вторых, это было бы обставлено совсем иначе. Летел бы не один, а с сопровождающими.

Новое назначение? На две недели?! Весьма сомнительно. Да и не требовалась бы в этом случае такая срочность.

Какая-то консультация или что-то, связанное с Финляндской советской рабочей республикой? Горячее, пожалуй, но зачем для этого две недели? В любом случае за глаза хватило бы нескольких дней.

В общем, ум за разум заходил, но я так ни до чего путного и не додумался. Что неудивительно. Я мыслил на оперативном уровне. Неплохо, надо признаться. Это позволяло задумать и осуществить войсковую операцию с использованием многих соединений. Но в данном случае речь шла о высшей стратегии. Где предстояло оперировать не дивизиями, армиями и фронтами, а государствами. Такими способностями в России к этому времени обладали всего два человека: Ленин и Сталин. Все остальные разбирались в основном в масштабе одной страны, либо являлись фантазёрами и прожектёрами, оперировавшими лозунгами.

Эти же двое были другими. И здесь, пожалуй, основную роль играл даже не уровень интеллекта, многократно превышающий мой. Себя, который был в училище и академии одним из первых среди людей, прошедших весьма серьёзный отбор, я вовсе не считал середнячком, но при этом и никогда не претендовал не только на гениальность, но даже на какую-либо особость. А у них, кроме ярко выраженной гениальности, было ещё и какое-то невообразимое чутьё. Создавалось такое впечатление, что они всегда твёрдо знали, когда рано что-либо делать, в какой именно момент пора и когда поздно, потому что поезд уже ушёл, и бежать за ним бесполезно — надо придумывать что-нибудь новое. Было подобное чутьё и у меня, без него вообще невозможно выжить на войне, но проявлялось оно спорадически — от случая к случаю.

А ещё, несомненно, большую роль играла их информированность. Я был довольно начитанным человеком и при этом никогда не гнушался провести разведку или рекогносцировку, беззастенчиво пользовался информацией, полученной другими, в частности разведслужбой Оперативного отдела главного штаба наркомата по Военным и Морским делам, где подвизался мой хороший товарищ — Борис Михайлович Шапошников. Но по сравнению с Лениным и Сталиным, прочитавшими за свою жизнь десятки тысяч книг, я часто ощущал некоторую ущербность. Примерно так, как только что поступивший в академию первокурсник рядом с её выпускниками или преподавателями. Вскоре я узнал, что газеты и разведслужбы двух наркоматов: по Военным и Морским делам и Иностранных дел, были далеко не единственными источниками, откуда эти двое получали сведения о том, что происходило за пределами РСФСР. Буквально за несколько месяцев до описываемых событий они создали Коминтерн. Третий интернационал, коммунистический. Международную организацию, сочетающую в себе не только разведку, но и механизм для точечных внешних воздействий на процессы, протекающие за рубежами нашей страны. Но узнал я об этом, только добравшись до рабочего кабинета Владимира Ильича, куда меня безотлагательно проводили сразу после появления в Кремле. И не просто узнал, а сразу же был вовлечён в одну из операций, проводимых этой организацией.

Позже я долго размышлял, как я вообще оказался причастным к этому? Почему выбор Ленина и Сталина пал именно на меня? Каким образом мне удалось затесаться в эту компанию? Наверно, всё-таки они некоторое время присматривались ко мне, отмечая те или иные высказанные вслух мысли и анализируя действия. Иногда, как в случае с Цюрупой, мне казалось, что меня не слышат. А потом я с удивлением узнавал, что наркоматом Продовольствия теперь руководит Михаил Захарович Манульский, и продразвёрстка повсеместно заменяется продналогом. Причём сделано это ещё по весне, перед началом посевных работ. Не знаю, в этом причина или в каких-то других неизвестных мне основаниях, но факт остаётся фактом — особенно важную миссию, которую они не имели возможности провести самостоятельно, поручили именно мне, а не кому-то другому.

Ленин принял меня сразу. Сидевшая в приёмной Лидия Александровна Фотиева, приоткрыв дверь в кабинет, доложила о моём приходе, после чего распахнула её на всю ширину, пропустила меня внутрь и плотно закрыла за моей спиной. Владимир Ильич не просто отложил ручку, которой что-то быстро писал, но и убрал в сторону бумаги. Потом, привстав, поздоровался со мной за руку и пригласил садиться.

Посмотрев на меня, слегка прищурившись, Ленин спросил:

— Что, Михаил Степанович, теряетесь в догадках, зачем вас так быстро выдернули с фронта, даже не дождавшись освобождения Закавказья?

— Так точно, Владимир Ильич. Теряюсь. Но думаю, что мне предстоит заняться чем-то очень важным.

Растерялся я немного по другой причине. Владимир Ильич впервые со времени нашего знакомства в 1917 году в Гельсингфорской квартире тамошнего полицмейстера Густава Семёновича Ровио обратился ко мне не товарищ Свечников, а по имени и отчеству. Это явно было не случайным. Между тем, Ленин продолжил:

— Правильно думаете, но причина не просто важная. Она архиважная и совершенно не терпящая отлагательства. Вам предстоит срочно выехать во Францию.

— Зачем??? — это единственное, что я смог вымолвить. Безграничное удивление было написано у меня на лице крупными буквами. А Ленин улыбнулся и добил:

— В качестве чрезвычайного, полномочного, но тайного посла РСФСР.

Потом, насладившись моим глубочайшим изумлением, спросил:

— Вы знаете, что сейчас происходит в Париже?

— Только в общих чертах. В газетах что-то было о том, что там Антанта проводит мирную конференцию и планирует подписать с немцами всеобъемлющий мирный договор, который станет основой европейского мироустройства. Но это достаточно старая информация. В последнее время мне вообще не доводилось читать никаких газет. И в Оперативное управление к Шапошникову я сегодня не заезжал, так как сразу направился к вам.

— Это правильно, что сразу сюда. Потому что наше дело совсем не терпит отлагательств. А что касается свежей информации из Европы, то мы её теперь получаем по линии Коминтерна. И последние сведения говорят о том, что работа Парижской конференции подошла к завершению, и в ближайшее время договор, над которым она работала почти полгода, будет подписан.

— А какое отношение это имеет к нам? — спросил я. — Мы ведь не участвовали в этом сборище Антанты.

— Не участвовали, и, возможно, это даже хорошо, что не участвовали. По крайней мере, к нам в дальнейшем не будет претензий у Веймарской республики. Но отношение к нашей стране этот договор имеет самое непосредственное. Им устанавливаются послевоенные границы в Европе, а ещё там Советская Россия прямо упоминается в нескольких статьях.

— Сильно немцев ограбят?

— Не просто сильно, чудовищно оберут и унизят. Отнимут часть территорий, разъединят на части, наложат огромные репарации и ограничения, включающие запрет на создание армии и военного флота. И это унижение со временем сыграет роль мины замедленного действия — немцы будут мечтать о реванше.

— Это как раз понятно, но какова будет моя роль? Что я смогу один сделать в Париже? Меня ведь там сразу же арестуют, как советского шпиона.

— Конечно, арестуют, если сунетесь в открытую, да ещё и под своей фамилией. Но вы поедете инкогнито. Как вам фамилия Иванов? С вашим лицом типичного русака при всём желании не получится сыграть роль француза или, к примеру, англичанина. А белогвардейского полковника вам даже изображать не потребуется. Выправка и манера держаться прямо кричат об армейской косточке. Французским владеете?

— Не как родным, иностранный всё-таки, но вполне прилично.