— Можешь удивить. Я думала, что ты где-то припрятал мыслишку о нападении на флот Ботульфа.
— Я уже в одиночку сражался против армии. Мне не понравилось.
— Не ставь в один ряд, пожалуйста, этот флот и Небесное Воинство.
Конечно, не буду: людей-то я пока ещё не ел.
Безымянка недовольно скривилась.
В принципе, именно на такую реакцию я и рассчитывал.
— Ты кивни, Аэлло, если тебя всё устраивает. почему-то решив не развивать тему с поеданием мной ангелов, слегка тряхнула моя спутница гарпию. А то ведь, как я и говорила, можешь ещё смерть выбрать. И себе, и сёстрам своим, и детям вашим. Всем.
Возможность отпустить гарпий живыми в том случае, если моё предложение их не устроит, Безымянка, похоже даже, не рассматривала.
— А возможность того, что эти курицы, оставь я их в живых, выведут на наш след флот Ботульфа, ты не рассматривал?
Сгущает, конечно, краски Безымянка, но крыть нечем: о подобном развитии ситуации я не подумал.
— Мальчик мой, ты не расстраивайся: теперь мы вновь вместе, и я уж постараюсь удержать тебя от необдуманных поступков. опускается на колени перед гарпией Безымянка.
— Был бы признателен.
— Предпочла бы услышать это не от бродяги в лохмотьях. Безымянка обхватила ладонями голову Аэлло.
— Какой есть. виновато развёл я руками.
А с Аэлло похоже что-то не так.
— Выпала наша пернатая из реальности, видимо, решила вывернуться и уйти назад по временной шкале, да опыта не хватило. констатировала Безымянка. Но ничего, очнётся. Рано или поздно.
— Теперь что у них будем спрашивать? показываю я на груду порубленных гарпий.
— Да нет, будем считать, что Аэлло кивнула. ответила моя спутница и наклонила голову гарпии вперед, а затем вернула в исходное состояние. Тем более, фактически, она кивнула.
— С твоим чувством юмора надо что-то делать.
— Как и с твоим, но вначале всё же верни детей.
Это она верно сказала.
Пора приниматься за работу.
Информационные матрицы сами себя не извлекут.
Первый, самый длинный, из вычерченных гладиусом лучей указывает на Старый Маяк, выстроенный ещё Блуждающим во Тьме. Второй, немногим уступающий первому, направлен на Дом-Всех-Дорог, древнейшую из существующих крепостей демонов, место, где Перводемон, отделившись от Пустоты, осознал себя.
Дабы напитать звезду энергией, начертил ещё семь братьев-лучей, что гораздо меньше первых двух. Обращены те семь на ближайшие обнаруженные мной прорывы Пустоты, один из которых организован мной совсем недавно.
Базовая звезда для накопления энергии практически готова. Осталось только вычертить символы, описывающие её структуру, а потом подождать некоторое время пока будет идти наполнение.
— Бутерброд будешь? запустила руку в свою сумку Безымянка.
Как будто от еды я когда-то отказывался?
— Спасибо. принял я бутерброд.
Вовремя она мне перекусить предложила: как раз закончил со звездой.
Есть всё-таки несомненные плюсы в том, что Безымянка мои мысли читает.
— Продаться за бутерброд — достала она второй бутерброд из своей сумки.
Вот тут она не права: я продался уже давно и не за бутерброд, а за краюху хлеба, что Безымянка протянула мне больше двух тысяч лет назад на забытом всеми Расте.
— То есть старый уговор в силе?
Киваю, размышляя над тем, когда же в последний раз мне доводилось есть хлеб не говоря уже о ветчине и сыре, прилагавшихся к этому самому хлебу давно и не упомнишь
Безымянка тоже медлит, не ест свой бутерброд. На меня смотрит.
— Второй будешь? протягивает она мне его.
— Сама предложила. беру я второй бутерброд. За язык тебя никто не тянул.
— Как будто я последний тебе отдала.
Третий бутерброд появляется из сумки, и мне становится понятно, что без магии тут не обошлось.
— Разумеется, мальчик мой, без магии тут не обошлось. Я, знаешь ли, уж очень привыкла к готовке сестричек Анатиэль и Лютиэль. сообщает Безымянка и откусывает кусок.
Я тоже принимаюсь за первый из своих бутербродов, приготовленный загадочными сестричками.
Блаженство.
Господи как же давно я не ел нормальной еды
Жую как можно медленнее, стараюсь растянуть неописуемое удовольствие.
— Да, удовольствие их специализация. Суккубы, как-никак. как бы невзначай сообщает Безымянка.
— Суккубы?.. запихиваю я обратно в рот кусок, который уже готов был вывалиться.
— А ты что-то имеешь против суккубов? воззрилась на меня Безымянка с таким видом будто бы и правду подумала, что у меня могут быть какие-то претензии к суккубам.
Против суккубов я ничего не имел. Даже как раз наоборот: с великим удовольствием свёл бы знакомство с представительницей их вида или, если повезёт, сразу с двумя.
— Они-то, может, будут и не против, только, боюсь, не потянешь ты сразу двух. критически покачала головой Безымянка, от которой разумеется не укрылись мои мысли. С ними-то управиться не смог взвод охотников на нечисть, присланный прекратить бесчинства в монастыре Грегориат, а там ребята были куда крепче тебя.
Специально ведь сказала, про взвод и про бесчинства, чтобы дать пищу для размышлений.
— Думаю, у грума, который отвечал за кобылиц самой Королевы-Матери сыщется пару-тройку трюков, которые могут удивить даже суккубов. не мог не похвалиться я.
— Да в курсе я всё про твои подвиги в том Королевстве. отмахнулась Безымянка. И знаешь, не советую хвалиться перед Анатиэль или Лютиэль чем-то подобным, если, конечно, не хочешь сдохнуть.
Умирать я не хочу.
— И знаешь ведь, что глупость говоришь, а всё равно рот не закрываешь. — вздыхает Безымянка.
— Есть такое дело. возвращаюсь я к еде.
— Господи, ты всё тот же века оставил за спиной, а как был дураком, так дураком и остался
— Угу. не прекращая жевать, соглашаюсь я.
— Вообще-то это была не похвала.
А по мне, так ничего плохого в том, чтобы оставаться самим собой, нет. Тем более какой-никакой опыт я всё же за это время успел усвоить. В частности, точно знаю, что от живых одни проблемы.
— Совсем одичал без меня, но не беспокойся: я человека из тебя сделаю. обещает мне Безымянка.
Звучит, заманчиво, тем более мне давно уже стало понятно, что самостоятельно я могу только находить неприятности. Ну и, разумеется, потом из них выкручиваться.
— Я бы не сказала, что умирать это выкручиваться. извлекает Безымянка из своей чудесной сумки кружку, в которой веселее плещется напиток до боли похожий на виноградное вино.
И сумка, и парочка суккуб, которые вряд ли лишь одной едой ублажают Безымянку, это ж как-никак суккубы а у меня что? Лохмотья, засапожник да гладиус?
Грусть, готовая была посетить меня, замерла в ожидании. Засапожник, гладиус да ещё и Безымянка в придачу это гораздо больше, чем бывает у меня обычно. А что от одежды лохмотья, так мне стесняться нечего пусть любуется моя спутница, мне ведь не жалко.
— А я смотрю, ты всё такой же оптимист. сделав большой глоток из кружки, улыбается мне Безымянка. И кстати, чтобы ты знал, у Бетоны мускулы куда больше твоих, да и Асфаэль ты тоже проигрываешь под чистую.
Ещё имена. Я столько новых имён не слышал за последние несколько лет вместе взятые.
— Я, конечно, извиняюсь, но кто вообще эти двое?
— Бетона минотавр, а Асфаэль ангел.
— Суккубы, минотавр, ангел ты что путешествуешь с цирковой труппой?
— Нет, с борделем. хмыкнула та в ответ.
— Ага. усмехнулся я.
— Прекращай улыбаться, как блажённый, я не шучу.
Умеет удивить Безымянка, умеет: ни за что бы не подумал, что она обитает в столь специфическом заведении. Нет, ничего против борделей, как и против суккубов, я не имею, даже совсем наоборот, но Безымянка и бордель мне как бы казалось, что у неё немного иной склад характера но так вообще-то весело.
Поглядеть бы на Безымянку за работой. Явно не в походной одежде она гостей принимает, хотя и в ней она очень даже ничего, да и шрамы, покрывающие её тело, вне всякого сомнения, имеют немало почитателей.
— Вынуждена тебя разочаровать: мадам Жоржет предоставляет гостям товар высшего сорта, которым я, увы, не являюсь, так что не было и нет никаких почитателей моих шрамов.
— Тогда какого ж ты чёрта забыла в борделе? не понял я.
— А вот это, мальчик мой, отдельная история, которую я бы хотела с тобой обсудить сразу, как ты решишь проблему с гарпиями. поглядела она на меня поверх кружки.
Определённо, не так хорошо знает меня Безымянка, как думает, если считает, что подобный ответ меня удовлетворит:
— Звезда ещё часа три точно будет наполняться, так что ты либо выкладывай всё, что хотела сказать, либо пой мне колыбельную, а то устал я за этот день: вздремнуть хочу немного.
Межреальность. Поле Последней Битвы. 2443 год после Падения Небес.
Не лучшее время я выбрал для того, чтобы сделать запись в ворох листов, которые, как я надеюсь, станут когда-нибудь книгой, но, зная себя, с уверенностью могу сказать:
— Ждать лучших времён бесполезно, ведь скорее всего они уже были, и когда были они, казались мне времена те ничуть не лучше нынешних.
Можно было бы начать писать о том, как удалось-таки после двух тысяч лет странствий спасти Брунхильду, или о том, как величайшее из сокровищ Лоскутного Мира — Трон Истины — было исковеркано мной, как была уничтожена мной возможность создавать безопасные проходы через Пустоту в другие Миры.
Это было бы вполне логично — писать, пока воспоминания свежи. Писать, пока я ещё в самом центре событий. Ловить моменты бытия за хвост и, спрессовав, заталкивать в строки.
Написать десяток увесистых томов, разобрав все события, имевшие место за последние тысячелетия, разобрать все доступные моему разуму причины и последствия, приведшие к этому моменту. Спрятать свой очередной грех за желанием помочь Белому Главе, за необходимостью уничтожить Трон Истины, нахождение которого в Лоскутном Мире, попади он не в те руки, грозило всем нескончаемыми бедами, гибелью установленного миропорядка; прикрыться долгом остановить вторжение из Бедны, против обитателей которой мало у кого из нас, живущий по эту сторону, были шансы выстоять.
Написать, разобрать, да оставить те тома пылиться на полках. Не носить всё это с собой, не в силах забыть или хотя бы придумать сколько-нибудь логичное оправдания очередной катастрофе, причиной которой я стал.
Не выйдет.
Не выйдет, поэтому я напишу:
— Мне, правда, жаль, что всё оно так вышло. Правда. Жаль.
Пока прервёмся, а то рискую я зайти слишком далеко и ты, мой читатель, окончательно утратишь нить повествования.
Я и так, верное, утомил тебя это сменой мест, времён и хороводом имён.
Поэтому пока прервёмся обо мне пока сказано достаточно.
И пора раскрыть чуть больше о тех я, которыми мне никогда не стать.
Небеса. 31 год до Падения Небес.
Семипечатник.
История человечества это история войн, ибо война есть высшее проявление деятельности человека. И нет достижения славнее, чем смерть в бою, с клинком в руках.
Нет способа вернее доказать то, что ты быстрее, сильнее, лучше, чем вогнать меч по самую рукоять в грудь противника.
Холодная полоса железа своим взмахом уравнивает богатых и бедных, глупых и умных, обращает вчерашнюю силу в остывающее тело, наполняет кубки жаждущих пьянящим нектаром победы, дарует ложе и даму на нём.
Презренный метал, золотом зовущийся, никчёмные стекляшки самоцветов их и платой не назвать, ведь в обмен на них ты получаешь лучшее оружие, лучших воинов. И уже с ними находишь ты более сильных, славных противников, победа над которыми принесёт ещё больше ресурсов, пустив в дело которые ты сможешь найти ещё более великое сражение. И так, шаг за шагом вверх, пока ты не станешь богом.
Станешь богом.
Или умрёшь.
Пока умирали другие, не я.
Ангелы, пытавшиеся помешать моей прогулке по Небесам, это могли бы подтвердить.
Я убивал их, стараясь не повторяться.
Этому разбил череп об угол мраморной скамейке.
Этот безуспешно пытается зажать рану на горле.
А этого я уже убивал, у Врат. Тогда я ослепил его ударом клинка и расколол череп на двое. Теперь же затолкал в рот его же меч.
Да, Ангелы повторялись некоторых я убивал не по первому разу.
Всё дело в Троне Истины древнем артефакте.
Наверное, даже древнейшем артефакте этого мира после сожжения Библиотеки достоверно что-то утверждать об эпохе до Сожжения невозможно.
Минувшее.
Минувшее оно ничего не значит.
Есть только здесь и сейчас.
Клинку противника нет дела до того, как ты был силён когда-то, если сейчас ты не способен его остановить.
Прошлое пусть остаётся мертвецам.
Живые смотрят на меч, что перед ними и на того, кто перед тем мечом.
Настоящее и будущее.
И я явился на Небеса, туда куда не ступала нога ни одного грязного, явился, чтобы возвестить о себе.
Радуйтесь!
Явился я, чтобы познали вы вкус поражения.
Переговоры?
Глупость.
Я даже слушать не намерен столь оскорбительное предложение.
Я пришёл убивать.
И я буду убивать.
Каждым своим ударом доказывая своё превосходство.
А после того, как пресыщусь кровью, я покину Небеса, чтобы готовиться к новому бою.
Я покину Небеса, и со мной их покинут те, кого нарекут сперва Падшими Ангелами, а потом и первыми из эйнхериев, те, с кем я поделюсь частичкой своей плоти.
Асгард. Год 3019 после Падения Небес.
Хлопанье крыльев.
Гулкое кар.
Седобородый отмахнулся от врана нужды вспоминать что-то не было перед ним стояли его славные эйнхерии, значит нужно было сделать лишь одно отдать приказ:
— Нагльфар вернуть. Всех причастных к его похищению убить.
Поле Последней Битвы. До Падения Небес.
Семипечатник.
Трудно было передать, как выглядело поле, на котором должна была начаться битва. Но я и не пытался описать это хитросплетение уровней реальности, пересекающихся под самими замысловатыми углами, образующими непостижимые даже для меня фигуры. Поле, на котором каждый из нас стоял рядом с товарищем, и в тоже самое время был один на равнине от горизонта до горизонта.
Пора свет, слепящий свет извергает из себя Небесное Войско.
Я хохочу, ощущая, как бездна безумия бурлит во мне.
— Что, Гавриил, думаешь, твой Истинный придёт тебе на помощь?! — ору я. — Пусть приходит!
Битва уже кипит. Ведьмин котёл с кровавой пеной.
— Пусть приходит! — ору я.
Командующий.
Пятеро против всего Небесного Воинства. Обитатели Легенды — не в счёт. Им хватит и тех капель, что вылетели из нашего котла и упали на страницы. Пусть воюют, захлебываясь кровью. Пусть воюют, веря, что именно они спасают свой мир.
Семипечатник, снявший большинство Печатей, с зажатым в руке Душегубом выкашивал целые поприща, оставляя вместо врагов противно чавкающую под ногами мешанину из разрезанных тел. Совершенный убийца, живущий лишь смертью врагов.
Проповедник, распевающий запретные заклинания, чьи строки заставляли ангелов резать своих собратьев, шёл, иногда склоняясь над недобитыми врагами, и кинжал его обрывал ещё одну жизнь. Проповедник, он Проповедник и есть — только кинжал запачкал, а на самом — ни капли крови.
