Не будите Зверя!

'Нексус' анонсировал 'Нексус-Фаббер' — 'первый в мире безопасный, сертифицированный и социально ответственный репликационный комплекс'. По сути, это та же 'вороновская' схема, но с блокировкой нелицензированных схем и обязательной ежемесячной облачной синхронизацией.

Вслед за 'Нексусом' другие игроки — от автоконцернов до фармацевтических гигантов — запустили собственные 'экосистемы'. Появились 'официальные' дорогостоящие комплекты для сборки, продаваемые в кредит. Были созданы 'Лицензированные Центры Коллективного Пользования' (ЛЦКП) в крупных городах — своеобразные 'цифровые прачечные', где за абонентскую плату можно отштамповать ограниченный набор одобренных товаров. Слоган кампании: 'Свобода — это ответственность. Доверьте творение профессионалам'.

'Они не продают нам еду или одежду теперь. Они продают нам разрешение их сделать', — заявил нашему изданию анонимный активист из движения 'Открытый Репликатор'. — 'Они превратили сам акт созидания в платную услугу. Это не освобождение. Это новый, изощренный вид кабалы'.

Глава 12

Смеркалось. Последний алый отблеск заката таял в полосе океана, окрашивая стены бунгало в синеватый, тревожный сумрак. Со двора доносились обрывки детских голосов и изредка — бархатное контральто Анны. Но эти родные звуки лишь подчеркивали странную пустоту, поселившуюся внутри. Привычный рокот прибоя и пронзительный треск цикад не наполняли дом жизнью, а будто вырезали из пространства все лишнее. Тишина стала плотной и осязаемой.

Марк Воронов сам не понимал, почему его потянуло к телевизору. Возможно, сказывалось происхождение: рожденный в гулком муравейнике мегаполиса, он на подсознательном уровне тосковал по гулу чужих голосов, по биению людских толп.

Он вошел в спальню, махнул рукой, активируя настенный экран. 'Дитя' Сети, он редко его включал, предпочитая персональный терминал.

Экран вспыхнул, раздвинув стены до бесконечности ярко освещенной студии.

В кадре был Карл Эмерсон, ведущий 'Глобального вечернего'. Умное, бородатое лицо, обычно — эталон спокойной иронии, сейчас искажалось неподдельным изумлением, смешанным с профессиональной лихорадкой. Фон пульсировал: лаконичные графики, ключевые слова ('ПРИГЛАШЕНИЕ', 'Φ-НОЛЬ', 'ГЛОБАЛЬНЫЙ КРИЗИС'), логотипы мировых сетей сменяли друг друга в строгом, тревожном ритме.

'...Только что подтвержденная информация. Организация Объединенных Наций совершила шаг, граничащий с сюрреализмом'.

Изображение сменилось. На фоне лазурного экрана с эмблемой ООН возник строгий документ с голографической сеткой и цифровыми печатями. Голос Эмерсона стал тише, отчеканивая каждое слово.

Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций.

*Исх. ? GA/FC-SP/89-11*

Г-ну Марку Воронову

Уважаемый г-н Воронов,

По единогласному решению Совета Безопасности и мандату Генеральной Ассамблеи, Вам направляется официальное приглашение выступить на заседании Совета Безопасности, посвященном вопросам универсального копирующего устройства (репликатора).

Заседание назначено на 15 сентября 2087 года.

ООН гарантирует Вашу безопасность, конфиденциальность и полную дипломатическую неприкосновенность.

С уважением,

Алиша Шарма,

Генеральный секретарь ООН

Документ исчез, и лицо Эмерсона вернулось в кадр крупным планом. В его глазах горел холодный профессиональный восторг перед масштабом события, но брови были сведены в жесткой складке чистого недоумения.

— Вы только что видели это. Полная дипломатическая неприкосновенность на время пребывания.

Официальное приглашение выступить на заседание Совета Безопасности того самого Марка Воронова, чье письмо с описанием репликатора стало детонатором. Давайте напомним цепь событий: моментальное, лавинообразное распространение репликаторов. Коллапс товарных рынков и обвал глобального индекса на пятьдесят один процент, что вызвало экономический кризис, равного которому мир еще не видел. Жесткие запреты, аресты десятков тысяч 'пиратов' по всему миру. Уличные беспорядки, столкновения с полицией и национальной гвардией в двадцати трех странах. Правительства месяцами ищут виновных в хаосе. И вот теперь...

Он сделал паузу, демонстративно снял очки, как бы давая зрителю и себе время осмыслить абсурд.

— ...теперь того, кого миллионы считают главным 'виновником', того, чье имя в официальных сводках последние полгода звучало с эпитетами 'несанкционированный', 'дестабилизирующий фактор', — этого человека с почестями приглашают в сердце мировой политики. Дают ему трибуну. Фактически — легитимизируют. Вопрос, который сегодня задают все и на который, я уверен, нет ответа ни у одного аналитика: это акт отчаяния? Признание собственного бессилия перед новой реальностью? Или первый шаг к капитуляции старого мира перед новым, который уже наступил — со всеми его чудесами и кошмарами? Или, если допустить, что слухи о контакте Воронова с внеземным разумом не лишены оснований... — Эмерсон сделал драматическую паузу, — тогда действия ООН получают рациональное объяснение. Но повторюсь — это только слухи ...

Марк смахнул рукой. Экран погас, и комната снова стала обыкновенной комнатой — тесной, залитой густым сумраком. Свет за окном окончательно угас, и теперь бунгало было лишь темным пятном в бескрайнем шепоте океана. Отражение в черном стекле панели было призрачным, почти растворившимся.

Он бросил взгляд на персональный терминал, на секунду задумавшись. Нет, сетевой адрес он поменял, так что напрямую послать приглашение ему не могли.

Мысли бились, словно рыбы в свете фонаря. А возвращение назад? Дипломатическая неприкосновенность — это защита на время визита. Но что потом? Заманчиво, чертовски заманчиво огласить свои цели и обвинения в адрес суперов на весь мир!

Марк вышел на веранду. Теплый, соленый ветер обнял его. За темной стеной пальм в абсолютной тьме шумел океан, такой же безымянный и безграничный, как остров. Где-то там, за горизонтом, мир решал его судьбу. А он стоял на краю света, сжимая в пальцах перила, и чувствовал, как тяжесть выбора давила на плечи, приковывая к земле.

Что же мне делать?

* * *

Марк Воронов медленно подошел к двери, остановился, собираясь с духом. Позади, почти касаясь плеча, бесшумно парил Тангатос. Решительным движением повернул фарфоровую ручку.

Зал Совета Безопасности ООН встретил ледяным, стерильным молчанием. За панорамными, почти невидимыми окнами открывался строгий вид на Ист-Ривер и серую громаду Манхэттена под низким осенним небом.

Всю мощь этого места фокусировал в себе гигантский стол из черного австралийского эбена в форме подковы — идеальный круг, разомкнутый лишь для того, чтобы впустить и не выпустить. Свет ламп не столько освещал, сколько хоронился в его непроницаемой, поглощающей глубине, как в воде ночного озера. Воздух прохладен и пах озоном, слегка заглушаемым ароматом дорогого парфюма. Стены, обшитые светлым норвежским ясенем, пытались создать иллюзию тепла, но ее безжалостно гасили ряды молчащих мониторов.

А за столом, в пятнадцати креслах, замерли делегаты. Их взгляды — тяжелые, оценивающие, нескрываемо мрачные — не отрывались от Марка. Он видел сжатые губы, приподнятые брови, откровенно враждебные складки у ртов. Советник от ЕС, идеально седой, с театральным пренебрежением, закрыл папку с гербовой печатью. Представитель Нигерии вцепился пальцами в подлокотники так, что костяшки побелели; его тяжелый взгляд был осязаем, как удар. Репликаторы разорили его семью, торговавшую запчастями автомобилей. Китайский дипломат был бесстрастен, лишь палец чуть постукивал по планшету.

У стен замерли советники, не отрывавшие от него настороженного взгляда.

Под тяжестью этих взглядов он ощутил себя голым. Сердце колотилось так, что, казалось, эхо стука слышат все.

Путь к трибуне в центре подковы показался бесконечным. Шаги по глубокому индонезийскому ковру были неслышны, что только усиливало ощущение нереальности.

Подходя к трибуне, он чувствовал, как немеют кончики пальцев, а в горле стоит ком. Но когда пальцы коснулись холодного дерева трибуны, произошло странное. Едва ладони легли на прохладный полированный деревянный борт кафедры, волна паники отхлынула, сменившись странной, ледяной пустотой. Тишина зала, тяжелая и враждебная, стала для него не давлением, а... щитом. Он поднял голову.

Генеральный секретарь Организации Объединений, высокий и сухопарый мужчина с лицом, отполированным десятилетиями дипломатии, встретил у трибуны. Рукопожатие было вялым и сухим, как осенний лист. Взгляд, скользнувший по Марку, лишен всякого выражения — ни одобрения, ни порицания, лишь чистая процедура.

— Совет безопасности Организации Объединений признает господина Марка Воронова, — произнес он ровным голосом и сделал короткий, экономный жест в сторону микрофона, словно внося Марка в повестку дня пунктом 'прочие вопросы'. — Вам предоставляется слово.

Затем отступил на полшага, растворившись в фоновом пространстве у стены из светлого ясеня. И остались только пятнадцать пар наблюдающих глаз и безмолвие зала. Казалось, даже воздух перестал циркулировать, застыв в ожидании первого слова.

Собственный голос прозвучал в его ушах чужим, но абсолютно спокойным:

— Господа... — он на миг замолчал, и его взгляд, скользнув по залу, намертво зацепился за фигуру в кресле наблюдателя у стены. Джон Баррух. Безупречный, расслабленный, с видом хозяина, наблюдающего за экспериментом.

'Ну вот ты и попался, — Баррух, триллионер и супер, холодно оскалился, — И тебе не поможет, что ты перестал забирать людей — моя разведка доложила об этом еще когда я продавливал решение через этих туповатых бюрократов принять тебя. Затеваешь что-то еще? Напрасно! Ты уже ничего не сможешь сделать!'

В памяти Марка всплыли данные Галонета: расшифрованные переговоры, приказ... 'несчастный случай' с родителями. Ледяной щит невозмутимости дал трещину. Лицо дернулось от спазма ярости. Он ощутил, как внутри все сжалось в тугой, болезненный ком, и опустил взгляд, пряча выражение глаз. Под скатертью трибуны правая рука словно сама собой сжалась в кулак до хруста костяшек...

В памяти, вопреки всему, на секунду всплыл голос Анны, тихий и надтреснутый:

— Может, прекратишь воевать с ветряными мельницами? И просто уйдем?

Марк упрямо сжал зубы.

— Нет. Не могу. Даже не проси! Не могу простить ни погибших товарищей, ни родителей. Ни за что не смогу!

Анна посмотрела на мужа с ужасом.

— И... их тоже?

Марк молча кивнул.

— Марк... Кто-то из русских же классиков сказал: 'Убивший дракона сам становится драконом'.

Он вздрогнул и сказал с трудом, глядя куда-то мимо:

— Это из пьесы Евгения Шварца и... я боюсь этого. Но постараюсь продержаться. Правда, постараюсь.

Марк с надеждой посмотрел в смотрящие на него с тревогой глаза. — Только верь мне дорогая, только верь!

Женщина погладила мужа по короткому ежику и прижалась. 'И сербы тоже не сдаются... Пусть ему повезет! Святой Георгий, помоги ему! За всех людей же старается!'

Он впервые увидел слезы Анны. Это его даже несколько шокировало: до сих пор она не проявляла слабости. Более сильный характер ему еще не встречался.

Или притворявшийся сильным.

... Только когда пауза стала совсем неприличной, он продолжил:

... Прежде всего я хочу объяснить вам происхождение чертежей репликатора, на несколько порядков опережающих технологии Земли. Предполагаю, что такой вывод сделали ваши аналитики по результатам, — он замолчал, оглядывая напряженные лица дипломатов. — И те из них, кто сделал вывод о моем контакте с иным разумом, правы.

Марк повернулся и жестом указал на Тангатоса.

— Это робот погибшей в экологической катастрофе марсианской цивилизации. Я...

С сухим щелчком красный огонек на пульте погас и вместе с ним отключился микрофон. И едва Марк ошарашенно приоткрыл рот, как тяжелые двери в глубине зала с глухим стуком распахнулись, ударившись о стены.

В проеме стояли человек двадцать: мужчины и женщины с лицами, искаженными горем и яростью.

'Где мой сын!', 'Верни мужа, чудовище!', 'Убийца!', 'Доктор Воронов! Доктор! Что вы с ним сделали?!' — крики, сливавшиеся в нечленораздельный гул, обрушились на зал, разбивая стерильную тишину на осколки.

Они рванули вперед, к трибуне, но их сдерживала внезапно возникшая кордоном охрана в темно-синей форме.

Марк, у трибуны, застыл словно вкопанный. В горле встал новый ком, теперь — из беспомощности. И тут его взгляд снова нашел Джона Барруха. Его губы были плотно сжаты, но в уголках рта играла циничная, холодно-торжествующая ухмылка. Она словно говорила: 'Смотри. Смотри, что я для тебя подготовил. И это лишь начало'.

'Идеально, — пронеслась в голове Барруха ледяная, злорадная мысль, пока его глаза безразлично скользили по сцене хаоса. -Ты умрешь здесь и сейчас, Воронов. Ты — помеха на пути, по которому мы ведем человечество'.

Крики родственников достигали пика, а охрана с трудом сдерживала напор.

Баррух плавно поднялся. Движение настолько спокойное и властное, что привлекло к себе всеобщее внимание. Даже охранники на мгновение замерли, глядя на него.

Зал постепенно стих, захваченный новой, еще более зловещей тишиной. Все пятнадцать пар глаз делегатов, полные слез глаза родственников, безразличный взгляд Генерального секретаря — все устремились на него. Баррух выдержал эту паузу, давая тишине стать абсолютной, а напряжению — невыносимым. Затем негромко, но так, что благодаря идеальной акустике зала услышал каждый, произнес:

— Господа, в силу чрезвычайных обстоятельств я обязан вмешаться. У нас есть веские основания полагать, что у данного лица, — он кивнул в сторону Марка. — находится устройство, квалифицируемое как потенциально взрывное. Поэтому, в превентивном порядке и ради защиты этого зала, службы безопасности вынуждены действовать незамедлительно. Прошу отнестись к этому со всей серьезностью.

Делегаты отпрянули назад в своих креслах, как от удара током. Китайский дипломат одним движением, не теряя бесстрастности, накрыл ладонью планшет, словно сохраняя последний артефакт порядка.

Представитель Нигерии инстинктивно потянулась к пустому портсигару в кармане на груди. Седой советник от ЕС резко поднял руку, словно пытаясь что-то остановить.

Охранники вскинули неизвестно откуда появившиеся пистолеты.

Мир для Марка сузился до фигур охранников, до бледных, перекошенных страхом и ненавистью лиц в зале, до торжествующего взгляда Барруха.

Воздух перед Марком сгустился, заколебался, как мираж. Время словно замедлилось и в первый момент его охватил дикий, животный страх.

Он увидел беззвучные вспышки выстрелов. Пули замирали в полуметре от него, с тихим стуком падали на пол.

Спустя несколько секунд Марк выдохнул — Тангатос вовремя включил защитное поле. Тишина в зале тоже стала абсолютной — поле поглощало и звук. Марк видел, как дипломаты в ужасе бросаются под стол, но их крики не долетали до него, превращаясь в хаотичную пантомиму.