Ресторанчик оказался вполне в его вкусе — маленький и уютный. Бревенчатые стены, всякая интересная кухонная утварь на деревянных столбах, единственный источник света — камин, укромные столики. Они заняли маленький круглый столик между окном и камином. Еще до того, как им принесли меню, Отто успел дотянуться под столом до Рене и нащупать сквозь ее джинсы все, что ему было нужно. Ему доставляло невероятное наслаждение видеть, что ее губы приоткрылись, дыхание убыстряется, а его пальцам становится горячо даже сквозь грубую джинсовую ткань.
— Ты опять это делаешь, — прошептала она.
— Что именно?
— Это. Заводишь меня. Перестань. Мы в общественном месте.
— Если дело дойдет до того, мы всегда можем пойти в машину.
— Я готова, — застенчиво сказала Рене, и он опять расхохотался:
— Угомонись, нимфоманка. Надо заказать чего-нибудь и поужинать.
— Опять ты о еде!
— Уже определись — или я все время о сексе, или о еде.
— Надо сменить тему, — Рене потупилась. — Мне неудобно... кругом люди, а мы про это...
— Предлагаю обсудить тенденции колебаний кросс-курсов европейских валют в течение последних трех лет. Это достаточно нейтральная для тебя тема?
— Все веселишься?
— Естественно, фройляйн.
— А зачем тебе учиться на МВА, раз ты профессиональный спортсмен?
Отто пожал плечами:
— Всегда надо иметь что-то помимо основной ставки. Нельзя заниматься профессиональным спортом всю жизнь — большинство уходят лет в 30, ну максимум в 35. Потом надо придумывать что-то другое. Иметь какую-то другую профессию.
— То есть у всех помимо лыж есть какая-то профессия?
— Нет, конечно. Многие начинают репу чесать уже ближе к завершению карьеры. Некоторые уходят в спортивную индустрию. Некоторые — в околоспортивную коммерцию или на спортивные каналы. Некоторые, кому хватило ума создать приличный капитал, занимаются инвестициями и живут на это. — Как только разговор стал относительно нейтральным, Рене уже не нужно было вытягивать из него каждое слово клещами, как в попытках разговоров про него самого или его семью. Но ее все равно интересовал больше он сам, чем теоретическая информация о профи-спорте.
— А ты что будешь делать со своим МВА?
— А что люди обычно делают? Чаще всего набирают опыт в качестве наемных работников и менеджеров, потом открывают свой бизнес.
— И ты так же хочешь?
— Возможно. У меня есть время определиться — лет десять-пятнадцать примерно.
— А как насчет банка твоего отца?
Он быстренько закрылся:
— Не думал об этом. Тебе надо поесть плотно, малыш, у нас впереди длинная и вполне деятельная ночь.
— А скажи, почему все-таки ты не танцуешь? Это же так классно...
— А ты почему не занимаешься дельтапланеризмом? Это тоже очень классно.
Рене насупилась. Этот человек, вполне вероятно, использовал МВА как прикрытие, а на самом деле учился в школе, которая готовит шпионов — вытягивать из него информацию было совершенно безнадежным делом. В отместку она сказала:
— Всю жизнь мечтала, что мой парень будет хорошо танцевать. А еще играть на гитаре. И, в идеале, петь. Мне не повезло?
— Жизнь сурова, — ухмыльнулся Отто. — Я не играю ни на чем, кроме как на нервах. Вот это мне удается очень хорошо.
— Я уже оценила, — Рене закурила и улыбнулась ему сквозь дым. — Как насчет спеть?
— От моего пения вороны дохнут на лету.
— От зависти?
Он хохотнул:
— Нет, от разрыва сердца.
— И все равно, человек, который так двигается, как ты, запросто мог бы танцевать.
— У меня нет слуха, я ни за что в ритм не попаду.
— У Артура тоже нет слуха и голоса, но он отлично танцует.
— Настолько отлично, чтобы скомпенсировать все те глупости, которые он творит в свободное от танцев время?
— Ого, — сказала Рене. — У тебя злой язык, да?
— Нет, очень добрый и иногда даже слюнявый. — Отто передал ей меню в темно-вишневой кожаной папке: — Заказывай, малыш.
Рене сосредоточенно посмотрела на толстую папку:
— Я бы тебя съела.
— И я тебя тоже бы съел, — согласился Отто. — Ну раз уж мы в ресторане, давай съедим чего-нибудь еще. — Он повернулся в официанту, который стоял рядом с их столиком с подчеркнуто отсутствующим видом: — Мне, пожалуйста, принесите сразу кофе — черный двойной эспрессо, без сахара. Рене, что будешь пить?
— Фанту.
— Может, выпьешь вина или какой-нибудь лонг-дринк? Я заказал кофе, потому что за рулем. Чуть позднее закажу себе немного пива. Когда будет чем закусить.
— Хорошо, — Рене улыбнулась: — Тогда Куба-либре, пожалуйста.
— Отлично, — сказал Отто. — Тебя развезет от рома, и ты будешь себя непристойно вести. А я воспользуюсь твоим беспомощным состоянием и совершу над тобой какую-нибудь гнусность.
— Лучше соверши ее подо мной, — отпарировала Рене. — Мне сегодня понравилось сверху.
Он расхохотался. Как же ему нравилось дразнить ее, и как она прикалывала его в ответ!
— Хорошая новость. Если захочешь составить краткую повестку сегодняшнего вечера — у тебя уже есть первый пункт. Гнусность сверху.
— Если ты еще раз скажешь про это 'гнусность', я помою тебе рот с мылом, — пригрозила Рене. — Это никакая не гнусность. Просто очень сладкий грех.
— О Боже. Только не говори, что ты католичка!
— Вовсе нет. Просто с точки зрения общепринятой морали...
— Тебя это сильно напрягает?
— Нет. И я не согласна, что это грешно или плохо.
— Это не плохо. Разве может что-то настолько приятное быть плохим? Ну и потом, это же вообще, можно сказать, твой патриотический долг. Вот вдохновишь ты меня на победу в воскресенье...
— А что будет в воскресенье? — насторожилась Рене.
— Супер-джи в Зельдене.
— Где? В Австрии?
— Ну да. — Отто ухватился за пачку Мальборо, вытряхнул сигарету. Черт... до шестого числа всего ничего! Сегодня третье. А он же планировал приурочить к отъезду в Зельден их расставание. Но так быстро?! Он еще не готов!
— А это что — этап кубка мира?
— Да. Первый в этом сезоне.
— Я боюсь, что Артур не возьмет меня с собой, — тихо сказала Рене, опустив глаза.
— Зачем тебе надо, чтобы он брал тебя с собой? У тебя швейцарское гражданство?
— Конечно.
— Тогда тебе не нужна виза. И... — Отто сам, добровольно вложил голову в петлю: — Я сам тебя возьму — поедем туда на моей машине. Отсюда меньше 200 километров. ОК?
Рене повеселела:
— Здорово!
И он окончательно добил свое драгоценное, лелеемое одиночество:
— Я попрошу, чтобы мне поменяли номер на двухместный.
Черт, черт, черт! На что он подписывается? А если она за эти 3 дня ему надоест? Куда он ее денет? Зачем он взваливает себе на плечи такую обузу? Да он никогда в жизни ни с кем не жил в двухместном номере! Даже по молодости лет и по бедности — когда ездили на какие-то выездные сборы, он доплачивал из своего кармана, даже вынимая последние деньги, только бы жить в одноместном номере. Его свободолюбивая и независимая натура восставала против необходимости подстраиваться под кого-то — когда ложиться спать, когда идти завтракать, кому оставить ключ и так далее. Он терпеть не мог разбросанные чужие носки на полу, чужую зубную щетку в ванной, чей-то храп ночью и все такое прочее. Он не любил разговаривать на какие-то глупые темы только потому, что его соседу припала охота порассказывать про то, какая сука подруга его девушки, или получить консультацию признанного гуру о том, как заставить женщину испытать оргазм. С девушкой еще того хуже — спать в одной постели! Вечно одеяло фиг поделишь, и она будет ерзать и толкаться, сопеть в ухо, с ней будет жарко и тесно, и вообще — разве же с ними уснешь? Ну и те же прелести — чужие шмотки, в сто раз больше туалетных принадлежностей в ванной и в пятьсот раз больше глупой болтовни. А тут — вуаля, сам, добровольно, ляпнул такое! Он, конечно, пока не миллионер даже в первом приближении, но уже и не полунищий студент-автомеханик, не разорился бы оплатить одноместный номер поблизости от себя для своей любовницы. Ан нет... Идиот!!!
— Отто? Что случилось?
— Ничего, — пробормотал он. — Вспомнил, что десятого надо успеть сдать зачет в универе. — Он напомнил себе, что сейчас занимается восстановлением репутации Рене, а для этого двухместный номер — просто самое то: так он ее возводит в абсолютно официальный статус своей женщины, даже серьезнее Клоэ, с которой он никогда в жизни не жил в двухместном номере. Но что толку обманывать себя — он сказал это (а значит, и сделает) не из-за ее репутации и не ради исправления косяков балбеса Брауна, а исключительно потому, что ему так захотелось. И вот как раз это опаснее всего. Ему захотелось! А чего ему захочется потом? Предложить съехаться и жить вместе? Что он вытворяет? Все скалил зубы над импульсивностью старины Арти, а теперь сам туда же.
— Эй, а ты его как-нибудь зовешь? — вдруг спросила Рене.
— Кого?
Она смутилась:
— Ну... его. Твоего. Ну ты же меня понял!
Он чуть не свалился с кресла от смеха. Надо же, как он зовет!.. И главное — разговор так к месту и ко времени! В ресторане! И аккурат после того, как он чуть не сунул свою башку в камин от раскаянья, ляпнув про двухместный номер.
— Нет. Никак не зову.
— Да быть не может. Как ты про него говоришь?
— Да никак. Чего мне про него говорить вообще? Хрен. Ну друг. И все.
— Так не пойдет, — решительно сказала Рене. — Он слишком хорош, чтобы прозябать в безымянности и безвестности.
— Вот уж не сказал бы, что он прозябает, — хмыкнул Отто. — Если тебя это смущает, можешь назвать его как хочешь.
— Ты его как-то зовешь, — не унималась она. — Я читала, что все мужчины как-то зовут свои... ну, эти. Их.
Он засмеялся:
— Ну ты даешь, читательница. А что мне его как-то звать? Я о нем ни с кем не говорю. Ну, он. И все тут. Есть другие идеи — предлагай.
Она немедленно отозвалась:
— Я нарекаю его Большим Лысым Вождем Краснокожих.
Отто уронил голову на руку, сотрясаясь от громового хохота. Когда он чуть просмеялся, он метнул на девушку свой патентованный ехиднейший взгляд:
— В таком случае, нам и твоей малышке придется дать соответствующую кликуху. Предлагаю назвать ее Маленькой Скво. Как раз для Вождя краснокожих.
— Почему это маленькой? — тут же вознегодовала Рене.
— Она крошечная. Кстати, чем меньше, тем лучше.
— Правда? Я этого не знала.
— А много ты знаешь, да? — поддразнил он. — Что мужчины свои... э-ммм... в общем, как-то называют?
— А я дофига всего знаю, — отрапортовала она.
— Ну да, руки вверх и все такое. Это все из твоего трэша?
— Откуда же еще. А тебе руки вверх понравились?
Отто с усмешкой поразглядывал свои большие, загорелые руки (ей снова бросился в глаза грубый шрам на левой кисти), поднял их вверх:
— Еще бы. Только больше мне твои руки вверх понравились. Пожалуй, надо будет повторить. Вот приедем в отель — и я тебя сразу раздену.
— Это я тебя раздену, — глаза Рене сверкнули голубыми звездами в отблесках огня камина. — Я буду тебя целовать везде. Вот тут... и тут... — ее рука легко скользила по его телу поверх одежды. Он прикрыл глаза, наслаждаясь ее прикосновениями. Она продолжала мягким, хрипловатым, низким голосом:
— Ты мне кое-что задолжал, помнишь? Ты меня еще не просил. А я то же самое с тобой буду делать. Я буду ласкать тебя, а кончить тебе не дам. И только когда ты будешь меня умолять, я, пожалуй, разрешу тебе... или нет.
— Мне, пожалуй, расхотелось есть, — сказал Отто. — По крайней мере, пока мы не найдем где можно...
— Ну уж нет, — Рене рассмеялась. — Мы поужинаем. И все это время ты будешь думать о том, что я с тобой сделаю. Мы съедим хороший ужин, из двух блюд минимум, и еще десерт. А потом я решу, где это можно сделать. Но ты даже не сомневайся, сегодня ты получишь все.
Он вздохнул. Что она с ним делает? Его прошлые многоопытные красотки. А сейчас эта неопытная 18-летняя девчонка завела его до ручки одними разговорами. В ресторане. Да, верно, за последние годы он ходил куда-то только с Рэчел и Клоэ. Но ни одна из них не стала бы рассказывать по порядку, как она будет его трахать. Рэчел вообще не стала бы сидеть в крошечной кафешке в полумраке. Ей подавай шикарные рестораны с ярким освещением и публикой, которая бы на нее любовалась. Вот с ней точно пришлось бы брать смокинг напрокат и переться в Мармит. Клоэ позволяла ему расслабиться. Рене расслабляться ему не давала ни в малейшей степени. Она смешила и подначивала его, волновала, сводила с ума, держала в напряжении, приводила в неистовство. Но именно это ему в ней так нравилось. Он ухмыльнулся:
— А я прямо-таки испугался. Я, значит, умолять буду. И еще посмотрим, надолго ли тебя хватит.
Пришел официант с кофе для Отто и коктейлем для Рене. Отто пустился с ним в долгое обсуждение закусок и вторых блюд, они заказали себе салаты и горячее.
— Опять так много заказал, — проворчала Рене.
— Кушай, детка, кушай, тебе силы понадобятся.
— Да ну? На что это?
— А кто тут собирался меня заставить умолять? Думаешь, это так просто?
— Куда ты денешься, — хихикнула она. — А если ты будешь много пива пить, у тебя вырастет пивной живот, и я тебя разлюблю.
— Я знаешь сколько калорий трачу? Ничего у меня не вырастет.
— На что это ты тратишь калории?
— На лыжи. А ты думала? А теперь еще и на тебя. Думаешь, это тебе баран чихнул, по 8 заходов в день, как вчера, делать?
Она тут же живо заинтересовалась:
— Так 8 это как — много?
— Ну, в общем, да, — хмыкнул Отто. — Обычно более-менее стабильные пары делают это ну максимум раза по 2-3 в день.
— Но этого же страшно мало! — возмутилась она.
Отто пожал плечами:
— Если ничем кроме секса не занимаешься, то мало. А если еще, предположим, тренируешься, или работаешь, или учишься — то в общем вполне достаточно.
— А ты, значит, тренируешься и еще учишься? А может, и работаешь?
— А ты, значит, любопытная у нас? — Отто, прищурившись, рассматривал ее сквозь сигаретный дым.
— Любопытная, — призналась Рене. — А что? Мне же про тебя интересно. Раз уж я твоя девушка, я, может быть, могу спросить. Или это секрет?
Он небрежно усмехнулся:
— Да никакого секрета. Я работал, пока не попал в юниорскую сборную. То есть до 18 лет. Больше двух лет до этого я работал в автосервисе.
Рене поперхнулась:
— ГДЕ?!
— А что тебя так удивляет?
— Автосервис! Ну и ну. Почему автосервис?
— А какая разница, где? Деньги были нужны. Пока не даешь результат, ФГС платит мало. Потом начинаются стартовые, если все хорошо — и призовые, и начинаешь уже меньше думать о заработках на стороне. А еще у меня машина была — еле ездила, разваливалась на ходу. Вот я и выбрал автосервис — заодно научился с этим утилем управляться.
— Отто, но с 16 лет? Ты же совсем маленьким был! Как же так?
— Да перестань, какой там маленький! Кушать-то хотелось, как большому.
— А кем ты работал?
— Механиком. И там же подрабатывал бухгалтером.
— И это оттуда? — она погладила его левую руку. Наощупь рубец казался твердым, толстым, очень грубым, и ее сердце сжалось.
