-Вот теперь уже и мне это совсем не нравится, -признал Мишка.
С высоты прекрасно видно, как сотни маленьких человеческих фигурок облепили исполинские трубы, горящие огнём на выступившем из туч солнце. Они принялись вращать лебёдки, передающие момент вращения чему-то внутри гигантских конструкций.
-Царевич! — позвал мастер, не скрывая тревоги. -Да посмотри ты сюда!
-Подумаешь, трубы! Ну даже если огромные. Что они нам сделают? Песню сыграют? -отмахнулся Иван Молодой.
* * *
Мурад-паша решил лично поприсутствовать при знаковом моменте. Тем более что в творящемся вокруг столпотворении и множестве людей его должно быть невозможно отличить от них с высоты. Да и последние часы небесный корабль всего лишь наблюдал и больше не бросал бомбы. Похоже они у него закончились, но садиться и набирать новые он не хотел, предпочитая оставаться наверху и наблюдать за каждым шагом османской армии. Чёртов Иблис!
Собранные для обслуживания гигантской армии рабы, под руководством имамов, собирали фрагменты медных труб между собой. Внутрь вставлялся огромный поршень чьё движение регулировалось через хитрую систему шестерёнок и передаточных механизмов. Именно в этом механизме и заключался секрет так как поршень должен двигаться плавно и с заданной скоростью, насколько Мурад-паша понял из объяснений султана Мехмеда и его дервишей, придумавших в знаменитом «саде големов» эту чудесную вещь.
Он прикоснулся рукой к медному боку. Холодная, несмотря на яркое солнце. Насколько утро было прохладным и хмурым, настолько полдень выдался ярким и солнечным. Это хороший знак, предвещающий османам победу. Заметив верховного муфтия, приглядывающего за сборкой «гласа Аллаха», Мурад-паша подозвал его к себе.
-Что хочет верховный от недостойного? -склонился муфтий.
-Расскажи ещё раз как работают эти штуки.
-Гений мудрейшего из султанов (да продлятся его дни до бесконечности) открыл нам, недостойным слугам, тайну что кроме звука, который мы слышим ушами есть ещё другие звуки, не слышимые нами. Те что выше по тональности различимого человеком диапазона называются ультразвуком, а те, что ниже — инфразвуком. Но даже если человек не слышит этот звук, он всё равно есть и действует на него вызывая резкий приступ беспричинного страха. В зависимости от силы и тональности звуковой волны начинают дрожать конечности, оружие валится из рук, в глазах становится темно, лопаются кровеносные сосуды начиная с самых мелких и даже может остановиться сердце.
Инфразвук расходится гораздо лучше ультразвука. От него плохо защищают и стены, и расстояние. Разве одна толстая земляная стена способна ослабить его. Затычки в ушах помогут лишь отчасти даже если кто-то из неверных догадается их использовать.
Уже слышавший данное объяснение, Мурад-паша кивал и, в конце, спросил: -Эти трубы создадут звук, который невозможно услышать?
-Ты полностью прав, умнейший! Усилие сотен рабов, крутящих валы, сольётся в передаточном механизме и передастся поршню что будет сжимать огромные объёмы воздуха внутри трубы создавая неслышимую звуковую волну. Вырвавшись наружу, она будут направлена в сторону неверных и без особых потерь долетев до них возбудит приступ беспричинного страха. Союзные нам степняки тоже попадут под воздействие, но заданный «ветром покорности» приказ на какое-то время пересилит воздействие «гласа». Тогда как неготовые к применению «гласа Аллаха» русские не смогут сражаться и будут перерезаны как свиньи.
-Стальные огненные драконы не защитят сидящих внутри?
-Ни в коем случае, лучезарный. Наоборот, невидимый и неслышимый звук заставит металл дрожать в унисон со своей частотой и сидящие внутри самодвижущихся доспехов получат больше тех, кто находится снаружи.
-Отлично, -одобрил Мурад-паша. -Приступай. Во славу истинного бога, величайшего из султанов и меня, скромного проводника его божественной воли!
* * *
Они явно побеждали. Басурмане отступали, а степняки бессмысленно гибли, бросаясь на стальные колоссы паровых танков и подставляясь под огонь следовавшей за ними пехоты. Конечно, степняков ещё оставалось более чем предостаточно, но если они не отступят, то это только вопрос времени, когда все дети степей лягут в сырую землю.
Пока руки привычно выполняли боевую работу, Семён позволил себе отвлечься, подумав о своих мальчишках доверенных ему, когда он был сотником. Многие ли из них сумели выжить? Где они? Как они? После боя надо будет непременно отыскать их и посмотреть на месте. Всё-таки он до сих пор чувствовал ответственность за них, хотя уже больше, формально, не был их командиром.
Бойцы его десятка, собранного из опытных ветеранов, двигались наравне с командиром. Никто из них не погиб и даже не был серьёзно ранен. Они — надежные боевые товарищи. За них нет смысла волноваться. А вот мальчишки, для которых эта война стала первым и, поистине, ужасным опытом, могли сломаться. Сломанный человек на войне долго не живёт. Или погибнет от рук неприятеля или струсит, попытается сбежать и закончит жизнь под топором палача. Ломаться нельзя. Вот гнуться можно, но только с тем условием, что потом обязательно выпрямишься снова.
Неожиданно стало тихо. Семён даже не понял, как это произошло. Вроде вот только вокруг гремели выстрелы, взрывы, крики, свист, стоны. И вдруг тишина. Мгновение ослепительной тишины. Всего одно мгновение. А после она взрвается ужасающей болью. Выронив огнебой Семён схватился за голову и сам не заметил как упал. Ноги больше не держали его. Нахлынула волна страха, беспросветного ужаса.
Окружающие звуки вернулись, но долетали будто через вату. Семён сжал зубы, но заметил, что те, против воли, выбивают чечётку. Картинка в глазах окрасилась алым, но он всё же увидел, как из остановившегося на месте танка пытаются вылезти окровавленные танкисты. Их движение неточны, дёрганы. Кто-то и вовсе падает, едва сумев выбраться из гудящей, как колокол, брони.
Семёну сейчас не до того, чтобы оглядываться. Но что-то невольно попадает в поле сузившегося зрения. Вот солдат его десятка катится по земле зажав голову руками и совсем забыв про выпавшее из рук оружие. Вот пытается встать танкист, видно крепкий мужик, всё лицо у него в крови, кровь течёт из глаз и ушей.
На непонимающих что происходит людей набрасываются степняки. Видно, что их тоже задело. У кого-то из глаз или рта, без видимой раны, течёт кровь. Однако, в отличии от почти всех стрельцов, степняки способны стоять на ногах и их руки сжимают оружие, а лица искривлены в жажде убийства.
Нащупав лежащий рядом огнебой Семён, не пытаясь встать, с колена, стреляет в набросившееся на него степняка. Тот падает, но за ним следующий. И снова выстрел. Благослови господь многозарядные огнебои.
Пока он действует, а не думает, вроде немного легче и ощущение ужаса уже не такое беспросветное. К Семёну понемногу возвращаются силы. Как будто самое главное преодолеть первый, самый страшный порыв и дальше уже будет немного легче. Опираясь на огнебой он встаёт. Пытается идти. Спотыкается об лежащего на земле солдата из его десятка и не придумав ничего иного пинает его и продолжает пинать пока тот наконец не начинает отмахиваться и не делает попытки встать.
-Возьми свой огнебой! -кричит ему в лицо Семён. Окружающие звуки по-прежнему приглушены, но от собственного крика становится немного легче. -Возьми и стреляй!
К счастью, подчинённый слушается его и вместе они отстреливаются от троих степняков нацелившихся на пытающихся с трудом стоять стрельцов.
Дрожащими пальцами Семён пытается перезарядить огнебой. Патроны падают на землю из неловких рук. Он садится на колени и упорно их собирает. Наконец огнебой перезаряжен. В это время товарищу, которого он поднял пинками, сносит голову подобравшейся со спины степняк. Семён неловко, но сильно, как он делал почти всю свою жизнь, колет штыком насаживая степняка на трёхгранное остриё и затем, привычным движением, сбрасывает тело.
Вокруг побоище. Степняки колют и режут русских солдат. Мало у кого получается встать на ноги и оказать сопротивление. Большая часть лежит на земле скорчившись в позе эмбриона и так принимает свою смерть.
Семён отходит к группе стрельцов пытавшихся держаться на ногах, поддерживать друг друга и даже целенаправленно отходить к Венёву. Городские ворота до сих пор стоят распахнуты и некому закрыть их. Охраняющая ворота стража, пушкари на стенах, оставленные в запасе стрельцы — все лежат оглушённые дьявольским колдовством, убивающим звуки вокруг.
* * *
Поток внезапно нахлынувшего страха похож на пропущенный удар. Стоявший на самом краю и державшийся за поручень матрос внезапно падает, переваливается через поручень и с криком летит вниз, но этого никто не замечает.
Секунду назад Леонардо вглядывался в непонятные приготовления осман, а сейчас едва способен стоять, вцепившись в один из канатов, испытывая безотчётный ужас и чувствуя, как невероятно быстро, словно пойманная дикая птица в руках, забилось в его груди сердце.
-Что? Что происходит? -кричит внутри черепной коробки его разум пока сам мастер задыхается от нахлынувшего ужаса: -Чего именно я боюсь? Почему мне вдруг стало так сильно страшно?
Губы пытаются шептать слова литании: -Страх — убийца разума. Я встречусь лицом к лицу со своим страхом. Я позволю ему пройти через меня и сквозь меня.
Но страх не проходит! Страх не проходит!
Перехватывая руками, чтобы не упасть, Леонардо хватается за сплетённый из тонкой металлической проволоки канат и чувствует, как сильно тот вибрирует под пальцами.
Вибрация?
Звук?
Мастер открывает рот и, что есть силы, кричит, захлёбывается, но не прерывается и кричит ещё сильнее. Отчасти помогает. По крайней мере хватает сил оглянуться и увидеть всю команду небесного корабля лежащих на палубе и дрожащих крупной дрожью.
-Кричите! -требуется Леонардо пытаясь тормошить их. -Пойте! Или молитесь! Вслух! Громко!
Его потуги увенчиваются успехом. Царевич начинает читать молитву, остальные присоединяются к нему, повторяя слова.
-А теперь песню! -требует Леонардо. Как назло, на ум не приходит ни одной русской песни. А ведь слышал и не раз и даже пел вместе со всеми, но вот так, сходу, пока раскалывается голова, вспомнить не удаётся. Хотя, кажется, вспомнил одну.
-Ох вы гусли, мои гусли! -орёт Леонардо.
Остальные смотрят на него как на умалишённого. Но тиски страха разжимаются ещё маленько и этого хватает чтобы перерезать верёвки удерживающие мешки с песком и заставить дирижабль резко подняться, выходя из фокуса звуковой волны.
-Что это было? -мотает головой царевич.
-Звук!
-Какой звук?
-Неслышимый звук из этих труб вызывает страх и помутнение, -объяснил Леонардо.
Немного придя в себя и подобрав чудом не улетевший за борт клинок, он смотрит на поле боя и увиденное совсем не радует. Ни о каком хоть сколько-то упорядоченном сражении говорить не приходится. Тёмные точки степняков, причём пеших, лошади не выдержали страшного звука и разбежались. Точки степняков полностью поглотили ряды, где раньше стояли стрельцы. Стальные кружки танков стоят и не двигаются. Видно, что некоторые стрельцы пытаются организоваться и дать отпор или, хотя бы, отступить в сторону города, но их мало и получается у них ужасно.
На месте стоянки осман оживление. Вовремя отступившие отряды янычар двигаются обратно к городу, но по широкой дуге, словно обходя что-то невидимое — широким конусом исходящее из направленных на город труб.
-Как остановить звук? -спрашивает сам себя Леонардо. -Тем более если он невидим и, похоже, легко проникает сквозь стены и прочие препятствия? Только с помощью другого звука. Надо бить во все колокола, стрелять из всех пушек. Но как сказать об этом тем, кто внизу?
Он с силой суёт цветные флажки в руки одном уз матросов и требует: -Передавай вниз чтобы били в колокола. Что есть сил били во все колокола.
Матрос слушается. Флажки мелькают, но видимо некому в пострадавшем городе смотреть в это время наверх.
-Нужно спустится, срочно, -требует Леонардо. -Пока янычары не подошли к Венёву, а степняки не захватили открытые ворота.
-Дирижабль не умеет летать быстро. Ты сам прекрасно это знаешь, -огрызается царевич. -И я не могу посадить единственный воздушный корабль у города, который скоро может быть захвачен. Мы возвращаемся в Тулу.
-Город будет захвачен если никто не догадается ударить в колокола, -спорит Леонардо.
-Но как?! Как мне так быстро доставить тебя на землю? -переходит на крик Иван Молодой. -Корабль не может спускаться быстро, а человек не умеет летать самостоятельно!
-Может быть всё же умеет, -говорит Леонардо и достаёт хитро сложенную кипу ткани.
-Что это?
-Крылья!
-Для полёта?
-Не совсем. Чтобы спрыгнуть, но не разбиться.
Леонардо начинает застёгивать на себе десятки ремешков.
-Безумец! -качает головой царевич. -Ты хотя бы уже испытывал его? Уверен, что этой ткани хватит чтобы удержать человека в воздухе?
-Не испытывал, -признаётся Леонардо. -Но я считал и цифры сошлись. Как раз планировал, при случае, привязать к свинье и испытать. Похоже хрюшке не стоит опасаться, на этот раз первым пойду я.
-Стой! Царь голову мне свернёт если ты пропадёшь, -признаётся Мишка.
-Тогда идём вдвоём, -предлагает Леонардо. -У меня этих штук две.
-Ты же хотел одну свинью запустить?
-Сначала мешок с песком, чтобы проверить расчёты. Потом уже свинью.
-Так ты в них не уверен?!
-Уверен! Просто ещё не проверял, -Леонард протягивает второй тюк со свёрнутой тканью Мишке. -Так ты будешь прыгать или нет?
-В город, который вот-вот захватят османы? С борта летающего корабля? С угрозой разбиться в лепёшку? Конечно буду! Черти тебя побери, Леонардо. Если ты где-то ошибся, то я пробью землю и попаду прямо к ним в котёл. С доставкой и прямо на место.
-Уверен, ты там быстро прищемишь хвост самому главному чёрту.
-Запомни, — наставлял Леонардо. -Оказавшись внизу мы снова попадёт под воздействие невидимого звука. Чтобы противостать ему нужно кричать или громко говорить. Поэтому пока будешь летать вспоминай молитвы, песни, бранные слова наконец.
-Я тебе прямо сейчас могу сказать очень много бранных слов, -признался Михаил.
-Отлично, друг! Так держать! Главное, чтобы их не выдуло из тебя ветром. И помни — самое главное это начать бить в колокола. Звук против звука. Только так есть шанс.
Он подошёл к краю гондолы. За краем — пустота.
Леонардо отстегнул крепящий его к страховочному канату карабин. Выпавший за борт матрос, его только сейчас втянули обратно, смотрел на него совершенно круглыми, расширенными от ужаса глазами.
-Ты безумец! -сказал царевич.
Мастеру сейчас показалось или в голосе Ивана Молодого проскальзывали нотки… зависти. Как будто он тоже хотел бы спрыгнуть с летающего корабля, отдавшись на волю ветра, положившись на разворачивающееся куполом полотнище лёгкой ткани за спиной да на господа бога, который, как известно, никогда не выдаст настоящего смельчака даже если тот не слишком-то в него верит. Неужели царевич хотел бы прыгать в осаждаемый османами Венёв и только чувство долга и ответственности за небесный корабль не позволяет ему забрать запасной комплект у дрожащего как осиновый лист Михаила?
