Гибридная война

В результате, в качестве площадки для «исторических споров» использовались преимущественно печатные издания с небольшими вкраплениями интернет-активности на специализированных сайтах. Влияние оказывалось главным образом на определенные сегменты аудитории (прежде всего старшее поколение), что было не принципиально в масштабах страны.

Отрицание Голодомора и апология сталинской модернизации. Украинский взгляд на Голодомор 1932—1933 годов как на геноцид украинского народа (как бы мы ни определяли «украинский народ» по состоянию на 1933 год) резонно ставил вопрос о субъекте (инициаторе, вдохновителе и исполнителях) геноцида. В Украине в качестве виновника воспринималось партийное руководство советского режима как в Москве, так и в Харькове (тогдашней столице УССР). Подобное предположение, по мнению российских историков, «очерняло» ту эпоху, которая в России начинала реабилитироваться и глорифицироваться[192] (примером может служить тезис о Сталине как эффективном менеджере).

Российская реакция на тезис «Голодомор — это геноцид украинского народа» на уровне общественной полемики привязывалась к этническим оценкам: «геноцид русских в отношении украинцев». Что является явным передергиванием.

Никто из вменяемых украинских политиков не привязывал Голодомор к действиям российской политической

элиты, хорошо помня, что коммунистическое руководство СССР исповедовало принцип интернационализма. Однако такой подход позволял приравнять сам тезис о геноциде к проявлениям политического национализма, и не давать историко-правовых и моральных оценок, тем более не извиняться за это преступление. Хотя при разработке самого понятия «геноцид» в международном праве в качестве прецедента-образца использовался не только Холокост, но и Голодомор.

В отрицании Голодомора как геноцида ключевым являлся тезис о неурожае и голоде не только в Украине, но и в России (Кубань), и в Казахстане.

Однако это игнорировало очевидную в документах эпохи связь «хлебозаготовок»[193] и «сворачивания украинизации» [194], совпадение ареалов наибольшего голода с этническим ареалом украинцев, террористических действий властей по лишению любой пищи именно в Украине. Синхронный голод в начале 30-х в Казахстане был тоже связан с политикой (попыткой «осадить» кочевников в русле местного варианта коллективизации).

Сама «жесткая позиция» Сталина по отношению к селу в советской и российской историографии традиционно оправдывалась необходимостью форсированной модернизации, которая усиливала военную мощь СССР в условиях враждебного окружения. Постоянно подчеркивалось, что это были вынужденные, но неминуемые последствия трудного прогресса державы без осуществления которых не была бы достигнута Великая Победа (которая, как известно, сакральна, о чем ниже).

В Украине такой подход воспринимался старшим поколением, но в относительно узком сегменте электората

Компартии. Преимущественно сельское происхождение старшего поколения (в Украине городское население превысило сельское лишь при Хрущеве[195]) сделало Голодомор частью жизненной травмы как минимум родителей значительной части этого поколения.

Великая Победа и коллаборационизм[196], «братья» и «враги». Участие СССР в Антигитлеровской коалиции и победе над нацизмом воспринимается в официальных кругах России как полная историческая индульгенция для сталинского режима и той эпохи. Поскольку нацизм был наибольшим злом ХХ века и осужден человечеством, то все победители нацизма становятся одинаково «безгрешными». При этом игнорируется факт сотрудничества СССР с нацистской Германией в 1939—1941 годах и совместное участие двух тоталитарных режимов в развязывании Второй мировой войны (нападение на Польшу в сентябре 1939 года, оккупация СССР стран Балтии, Северной Буковины и Бессарабии в 1940 г.). Исходя из той же логики, любые общественные движения и вооруженные организации Восточной Европы, которые не признавали власть СССР (например, Украинская Повстанческая Армия), автоматически считаются коллаборационистами, т. е. не принимается сама возможность непринятия одновременно и Сталина, и Гитлера.

Концепция Великой Победы также пережила за последнее время эволюцию — от трактовки в рамках «общей судьбы» или «общих побед» до отрицания роли других народов, за исключением русского, в победе на Восточном фронте Второй мировой войны. Украинцы становятся «народом-изменником», поскольку теперь упоминаются в основном в контексте «коллаборационизма» ОУН-УПА. Например, в декабре 2010 года Владимир Путин заявил, что Россия победила бы в Великой Отечественной войне и без помощи Украины[197].

Можно констатировать прошедший в российской политике дрейф в 2012—2014 годах: от советской трактовки к российско-националистической. Уместно заметить, что с 2012 года подобный дрейф произошел по целому ряду «исторических пунктов». Фактически еще до Евромайдана украинцы были переведены в публичной и медийной исторической риторике России из этнодружественной категории «братского народа» в негативную политическую категорию «фашисты-националисты-изменники».

В этом можно усматривать два процесса. С одной стороны, идет параллельное использование пары концепций — как для «русского мира» или носителей советского сознания за пределами России, так и «для внутреннего употребления». С другой, мы наблюдаем фактический отказ от реализации идеи «общей судьбы» в пользу возврата к российской имперской и конспирологической идеологии «искусственности» Украины (украинцев) и их «придуманности» внешними силами, враждебными России.

В результате в российском общественно-политическом тренде остаются только либо «правильные хохлы», принимавшие участие в строительстве Российской империи, Советского Союза или Российской Федерации, либо «украинцы» — враги.

Если провести логическую цепочку от этой смены исторических трактовок к публичному возникновению в 2014 году фантома «Новороссии» (а могла появиться и «Малороссия», идея которой начала пропагандироваться в украинском сегменте интернета еще несколько лет назад), то можно сделать любопытный вывод. Сценарий последовательной «интеграции» целостной Украины (требовавший тактических политкорректных реверансов в адрес украинцев как таковых) в новое «евразийское пространство» приблизительно с 2012 года дополнился параллельным сценарием расчленения или аннексии части Украины под предлогом восстановленной «русскости/российскости» части населения. Одновременная реализация политических сценариев с соответствующими историческими обоснованиями выглядит вполне естественной, поскольку такой алгоритм позволял комбинировать в зависимости от обстоятельств разные способы действий. Собственно, это мы и наблюдали в исполнении руководства России в 2014 году. Разнообразные и порой противоречащие друг другу клише имели свою восприимчивую аудиторию как в самой России, так и в разных сегментах украинского общества.

Если для россиян разница между этими концепциями не имеет принципиального значения (воспринимающие в своих интересах не противоречат друг другу), то в Украине «советское украинское» сознание несовместимо с российским имперским, поскольку затрагивает идентичности, более фундаментальные, чем просто разница форматов интеграции с Россией. Советская национальная идентичность «учитывала» этот нюанс, что и проявлялось в тогдашней национальной политике. Соответственно, за пределами Донбасса (Крым мы в этой схеме не рассматриваем) весной 2014 года, в южных и восточных областях Украины, «прыжок» от «общего прошлого» к «просто России» не был массово признанным, не стал социальным фактом, а так и остался проявлением активности маргинальных группировок.

Искусственность Украины и украинцев. Сама идея не нова и берет начало в идеологии черносотенного движения начала ХХ века[198]. Тогдашний апогей популярности подобного мировоззрения относится к Первой мировой войне, когда Россия столкнулась с украинским движением не только в Надднепрянщине, но и в Галичине. Поскольку в начале ХХ века москвофильское движение там стало изрядно отставать от украинофильского, это воспринималось в России исключительно как результат репрессивной и коварной политики Габсбургов. Украинское движение в Российской империи тоже воспринималось как «австрийская интрига» с целью расколоть единство русского народа без учета социальных и культурных факторов развития общества.

Однако распространение в России такой версии «истории Украины», в которой нет места не только украинской государственности, но и национальному самосознанию (разве что в формате потешного хохла), является печальным симптомом. Это уход от хотя бы умеренно «вменяемых» негативных исторических интерпретаций Украины в сторону фронтально «однозначного» пересказа самодержавных идеологем времен Первой мировой войны и эпохи империализма. Поскольку очевидно, что все «версии истории» озвучиваются после одобрения высшим руководством России, это свидетельствует о готовности Кремля попытаться изменить политическую карту или систему международных отношений в Европе.

Поедание истории

Взаимоотношения России и Украины на протяжении всего периода сосуществования обоих народов не были однозначными, более того, они переполнены драматическими, трагическими страницами, не дающими возможности однозначного толкования их по обе стороны российско-украинской границы. В этой ситуации выигрывает тот, кто способен навязать собственное толкование истории, изменить ключевые акценты в исторической памяти и имеет возможность проецирования собственных трактовок в соседнее информационное пространство.

Напомню, что историческая память — набор передаваемых из поколения в поколение исторических сообщений, субъективных переломных рефлексий о событиях прошлого, особенно негативного опыта, угнетения, несправедливости в отношении народа. Является видом коллективной (социальной) памяти. Проявляется в привычках, быту, культуре, отношении к другим народам, политических предпочтениях, (не)стремлении к независимости. Может содержать цивилизационные архетипы и архетипы, свойственные этому народу.

Известный украинский историк и популяризатор знаний о современной украинской истории Владимир Вятрович отмечает необходимость осуществления политики национальной памяти, обращая внимание на ее компоненты: «… создание концепции учебников истории Украины, создание «мест памяти» и разработка календаря исторических дат»[199]. Ученый признает, что в Украине в указанных трех направлениях политики национальной памяти работа пребывает в начальной стадии. Он справедливо отмечает насущную необходимость более активных действий власти в этом вопросе: «Почему современная украинская власть уделяет столько внимания процессу возрождения национальной памяти? Ответ на первый вопрос очевиден: ведь только избавившись от остатков тоталитарного прошлого как в историографии, так и — что гораздо важнее — в общественном сознании, мы сможем говорить о формировании общих национальных ценностей, успешной государственно стратегии» [200].

Если Украина пока пытается нащупать собственное видение национальной памяти, дающее основания говорить о перспективах формирования консолидированной государственной идеологии, то Россия (и это необходимо признать) значительно опережает нашу страну в этом вопросе. Там пытались оттолкнуться от исторического прошлого с прицелом на перспективное будущее. Еще в 2003 году российский исследователь Андрей Кольев отмечал: «Нас интересует… тот тип консерватизма, который в современной России имеет не только интеллектуальные, но и организационные формы. Этот тип консерватизма тесно связан с чувством национального унижения и порывом к восстановлению статуса России как великой державы. Здесь не только можно, но и нужно проводить аналогии с идеологией «консервативной революции», имевшей широкое распространение в интеллектуальных кругах Веймарской Республики»[201].

Необходимое отступление. Поражение Германии, как и ее союзников, в Первой мировой войне не только привело к значительным изменениям на политической карте Европы но и формированию комплекса национального унижения немцев. Боевые действия на территории Германии не шли, но стране пришлось подписать Версальский мирный договор, который фактически лишил ее армии как компонента государственной политики. Демократическая Веймарская конституция не стала объектом поклонения, и тяжесть поражения в Первой мировой войне продолжала довлеть над властью в Берлине и немецким народом. В итоге тамошняя элита оперативно пришла к реваншистским идеям, которые сумел максимально эффективно реализовать, не без поддержки крупного капитала, Адольф Гитлер.

Упомянутый Андрей Кольев пишет, фактически выступая в качестве апологета Владимира Путина: «Массе противопоказана прямая власть. Прямое народовластие есть охлократия, путь в никуда. Вернуть дух массе может только аристократический режим. Суть той формы демократии, которая доминировала в России в последнем десятилетии ХХ века, состоит в ее принципиально антинародном характере. Эта демократия не имела ничего общего ни с одним историческим периодом страны, была абсолютно беспочвенна, сподручна только тайным замыслам ненавистников русской цивилизации и являлась своего рода экспериментом на теле Русской цивилизации. В то же время эксперимент к концу 1999 году можно считать вполне завершенным с утверждением нового административного режима, имеющего все шансы перерасти в национальную демократию»[202].

Если вспомнить предложенный Владиславом Сурковым, «серым кардиналом Кремля», термин «суверенная демократия», многое становится понятным. Напомню, что это, по определению самого Суркова, изложенному в статье с претенциозным названием «Национализация будущего», «образ политической жизни общества, при котором власти, их органы и действия выбираются, формируются и направляются исключительно российской нацией во всем ее многообразии и целостности ради достижения материального благосостояния, свободы и справедливости всеми гражданами, социальными группами и народами, ее образующими» [203].

В Кремле, похоже, внимательно изучили книгу Андрея Кольева в части властного компонента. Приведу еще одну цитату исследователя, отлично характеризующую статус, который получил Владимир Путин в период между второй и третьей президентской каденцией: «Национальный лидер — непременное условие "консервативной революции". Он ответственен перед нацией персонально, а не в силу утвержденных процедур. Он не вправе ссылаться на ограничения, накладываемые законом, или на волю большинства»[204].