Сравнивая Россию с Францией, Италией, Германией и Англией, Катков приходит к выводу, что различия между русскими наречиями менее значительны, чем у западноевропейских наций.
По всей Русской земле путешественник без труда поймет русскую речь.
Единство общерусской нации, по убеждению Каткова, покоилось на единстве литературного языка. Идею Костомарова о делении русского народа на две половины Катков беспощадно критикует:
Возмутительный и нелепый софизм! Как будто возможны две русские народности и два русских языка, как будто возможны две французские народности и два французских языка!8
Катков не церемонится с украинофилами:
Из ничего вдруг появились герои и полубоги, предметы поклонения, великие символы новосочиняемой народности. Явились новые Кириллы и Мефодии с удивительнейшими азбуками, и на Божий свет был пущен пуф какого-то небывалого малороссийского языка9.
Доводы Каткова, высказанные в ходе кампании по запрету изданий на украинском языке, будут служить имперскому центру орудием против украинского национализма и в начале XX века. Он стал первым интеллектуалом, открыто связавшим воедино язык, этническое происхождение, национальное единство и стратегические приоритеты России. Катков воспроизводил обвинение Устрялова, автора общерусского исторического нарратива 1830-1840-х годов, против Польши, чье влияние разобщило восточных славян. В то же время он придал больший вес аргументам языковым и этническим. Его целью было не подчеркнуть различия между велико— и малороссами, как сделал Михаил Погодин во время спора 1850-х годов с Михаилом Максимовичем об этнической идентичности Киева, а напротив — обосновать их языковое, этническое и культурное тождество ради укрепления российской государственности.
Цензоры, а также участники политических и культурных дебатов в прессе вроде Каткова, выступая против публикаций на украинском, принимали во внимание европейский контекст. Они указывали на то, что власти Германии, Италии, Франции и Великобритании имели дело с той же проблемой негосударственных языков и диалектов на своей территории. Яркими примерами могут служить окситанский язык во Франции, гэльские языки в Ирландии и Шотландии. Однако такая параллель лишь проливает свет на разницу в подходах российского и западноевропейских правительств. Англичане и французы не сдерживали развитие языков-конкурентов ограничительными мерами, а уповали на школьную систему, через которую внедрялось применение государственного языка. Российские власти же предпочли запреты, совершенно проигнорировав какие-либо позитивные пути, которые потребовали бы вложения значительных средств, как, например, создание сети русскоязычных начальных школ по всей империи. Власти будут и дальше придерживаться этой недорогой, но односторонней политики, которая приведет к проигрышу в битве на языковом поле, тогда как Франция, Германия и Англия одержали там победу.
Первые заметные трещины в официальной политике подавления украинского языка появились в начале 1870-х годов. Запреты, введенные Валуевским циркуляром 1863 года, при последовательно строгом соблюдении могли бы придушить украинскую литературу в Российской империи, как это было в 1868 году, когда на украинском языке вышло только одно издание. Но отставка Валуева позволила украинской литературе вернуться на былые позиции. Процесс шел небыстро, но в 1875 году цензоры одобрили 32 издания на украинском языке, это лишь на одно меньше, чем в 1862 году. В 1874—1875 годах 23 % напечатанных в Киеве книг вышли по-украински. К 1875 году общее число экземпляров украиноязычных книг превысило 65 тысяч. После ухода Валуева цензоры стали свободнее принимать решение, отнести ли книгу к изящной литературе, печатать которую позволялось, или считать произведением для народа, запрещенным к печати. Научные публикации не входили ни в одну из этих категорий — значит, на них можно было закрыть глаза. К тому же цензоры, пропуская сомнительные издания, поддавались на уговоры (и уж тем более на взятки). Охотно брал подношения Илья Пузыревский, сотрудник Киевского цензурного комитета, — через него прошла львиная доля украинских книг в первой половине 1870-х годов.
Украинофилы осмелели, объявив “антракт” в истории своего движения законченным. Теперь ведущую роль среди них стал играть Михаил Драгоманов — молодой амбициозный историк. В начале 1870-х Драгоманов, профессор древней истории Киевского университета, долго жил в Европе, изучая среди прочего и межнациональные отношения на континенте. Постепенный рост числа украиноязычных изданий в России он приветствовал как добрый знак и верил, что реформы Александра II ускорят развитие гражданского общества. Но вскоре сам Драгоманов станет мишенью новой атаки на украинофилов.
Как и в 1863 году, дорогу запретительным мерам расчищал Катков. В феврале 1875 года он поместил в “Русском вестнике” большую статью Николая Ригельмана, главы Киевского славянского благотворительного общества. Автор подверг безжалостной критике работу Драгоманова, изданную в Галиции под названием “Литература российская, великорусская, украинская и галицкая”. В этом тексте Драгоманов предложил развивать наряду с общерусским литературным языком и высокой культурой также великорусский и малорусский литературные языки. Ригельман заподозрил двойную игру.
Он обвинил Драгоманова в том, что подобная дымовая завеса нужна только для того, чтобы продолжать развивать отдельный малороссийский язык и культуру: “Вы, господа украинофилы, так печалуетесь о вашем народе; вы боитесь его невежества, вы хотите его просвещать, и для этого выбираете такую окольную дорогу — хотите выковать его наречие в литературный научный язык, хотите создавать для этого целую литературу, которая бы его обособила от шестидесятимиллионного русского народа, то есть хотите создать для него в русском мире духовный партикуляризм”10. Ригельман заключал: “Что же касается истинных русских, а равно и славян, понимающих сколько-нибудь свою пользу, то они должны бороться с вами изо всех сил”11.
И они боролись. В мае 1875 года, через три месяца после этой публикации в “Русском вестнике”, товарищ министра народного просвещения написал попечителю Киевского учебного округа и запросил имена преподавателей-украинофилов. К письму прилагались тексты Драгоманова и Ригельмана. В результате первого уволили из Киевского университета. Но Михаил Юзефович, отставной чиновник министерства просвещения и бывший военный, жаждал окончательной победы, как и другие киевляне общерусского направления. Юзефович обратился прямо к главе Третьего отделения генералу Александру Потапову. Что бы он ни написал в том письме (а оно до сих пор не найдено историками), его слова произвели большое впечатление на шефа тайной полиции, который доложил о своих опасениях царю. В августе 1875 года Александр II велел учредить специальное совещание для обсуждения деятельности украинофилов и издания литературы на украинском языке. Наряду с Потаповым, обер-прокурором Синода, министрами внутренних дел и просвещения в этом органе нашлось место и Юзефовичу.
В апреле 1876 года совещание занялось подготовкой итогового документа. Деятельность украинофилов сановники оценили как последовательный подрыв единства русской нации. Журнал совещания гласит:
Очевидна и та конечная цель, к которой направлены усилия украинофилов, пытающихся ныне обособить малоруссов медленным, но до известной степени верным путем обособления малорусской речи и литературы. Допустить создание особой простонародной литературы на украинском наречии значило бы положить прочное основание к развитию убеждения в возможности осуществить в будущем, хотя, может быть, и весьма отдаленном, отчужение Украины от России. Относясь снисходительно к развивающемуся ныне поползновению обособить украинское наречие путем возведения его в степень языка литературного, правительство не имело бы никакого основания не допустить такого же обособления и для наречия белоруссов, составляющих столь же значительное племя, как и малороссы. Украина, Малороссия и Западная Россия, населенная белоруссами… составляют одно неразрывное и единое с Россией великое политическое тело12.
Совещание пришло к таким выводам под влиянием идей, впервые высказанных в 1863 году Михаилом Катковым. Он понимал украинофильское движение как плод польской интриги и угрозу целостности Руси — напрямую и в виде дурного примера, подаваемого белорусам. Мнение Каткова возобладало среди либералов и прагматиков в правительстве империи. Не только славянофилы вроде Погодина и журналисты националистического толка вроде Каткова, но и ключевые министры правительства сплотились ради защиты единой общерусской нации.
18 мая 1876 года, во время отдыха в германском курортном городке Бад-Эмс, царь одобрил документ, подготовленный совещанием и вошедший в историю под именем Эмского указа. Указ начинается словами: “В видах пресечения опасной в государственном отношении деятельности украинофилов…”13 Запреты, введенные Валуевским циркуляром, стали постоянными, и к ним добавились новые. Запрещался ввоз изданий на украинском языке в империю. Публикация не только религиозной, учебной и прикладной литературы для народа, но и художественной для высших слоев общества попала под жесткие ограничения (хоть и не безусловные — особенно для изящной словесности). Барьер для развития украинской литературы воздвигали на всех уровнях. Книги на украинском языке подлежали изъятию из школьных библиотек. Печатным словом в этот раз не ограничились — под запрет попали “сценические представления, тексты к нотам и публичные чтения (как имеющие в настоящее время характер украинофильских манифестаций)”14. Исключение делали для публикации исторических памятников и народного творчества, но последнего — только в русской орфографии.
Александр II утвердил и репрессивные меры против верхушки украинофилов. Драгоманов и Павел Чубинский, еще один лидер украинофилов, подлежали высылке с Украины. Закрывались Киевский отдел Императорского географического общества — очаг не только интеллектуально-культурной жизни, но и украинского движения — и газета “Киевский телеграф”. От попечителей Киевского, Харьковского и Одесского учебных округов потребовали найти неблагонадежных среди преподавателей и представить их списки властям. Назначать на должности в этих округах теперь следовало только великороссов, малороссов же направлять в великорусские губернии. Это была полномасштабная атака на украинофильское движение — на его нынешних и потенциальных участников. С Драгомановым и Чубинским поступили не так сурово, как с членами Кирилло-Мефодиевского общества, но сам подход стал более систематическим и масштабным, чем когда-либо раньше. Теперь власть преследовала не просто кружок неблагонадежных интеллектуалов, как в 1847 году, и не одни только печатные издания, как в 1863-м. Украинскую культуру, представленную теперь десятками и сотнями активистов, пытались лишить права на какое бы то ни было высказывание — письменное или даже устное.
Эмский указ имел целью остановить украинское политическое и культурное развитие. Меры эти были смесью запретов, ограничений и репрессий. Никакой позитивной программы строительства альтернативного, общерусского, проекта не предлагали — соответственно, на содержание русских школ, обществ либо периодических изданий денег не выделялось. Единственным исключением оказался пункт, посвященный газете “Слово”, выпускавшейся во Львове, столице провинции Галиция, входящей в Австро-Венгрию. Указ предусматривает “поддержать издающуюся в Галиции [газету. — Ред.], в направлении, враждебном украинофильскому, назначив ей хотя бы небольшую, но постоянную субсидию, без которой она не сможет продолжать существование и должна будет прекратиться”15. Мера должна была стать ответом польской пропаганде. Авторы эдикта в скобках указали: “Украинофильский орган в Галиции, газета «Правда», враждебная вообще русским интересам, издается при значительном пособии от поляков”16.
Субсидию в юоо рублей (2000 гульденов) царь назначил по предложению Юзефовича. Это был первый случай, когда российские власти выделили средства не просто на поддержку заграничных братьев-славян, но на то, чтобы вмешаться в соперничество двух течений в славянском движении за границами империи и помочь русофилам в их борьбе с украинофилами. Большинство населения Галиции (Червонной Руси), которые называли себя русинами (латинизированная форма — рутен), с точки зрения русофильской партии принадлежали к русскому народу, и точнее — к малорусскому. В России такое представление стало набирать популярность после выхода русского перевода “Славянского народописания” Шафарика. Убеждение это полностью разделял Погодин — он бывал в Галиции, дружил с местными русофилами, поддерживал их деятельность из личных средств. Славянское благотворительное общество (прежде всего киевский отдел, возглавляемый Николаем Ригельманом) вело ту же работу, направляя в Галицию немалые средства, главным образом частные. Но правительство до эдикта 1876 года заметного интереса к региону не проявляло.
Ранее события в Галицкой земле проходили по ведомству иностранных дел. Российские дипломаты советовали “верхушке” не принимать открыто ничью сторону. В 1866 году, за десять лет до Эмского указа и в разгар короткой, но катастрофической для Австрии войны с Пруссией, Эрнст Штакельберг, посол России в Вене, советовал канцлеру князю Александру Горчакову не ввязываться в возможный раздел Австрии и не присоединять Галицию к империи. Поражение в этой войне заставило Габсбургов превратить империю в дуалистическую монархию и на национальном уровне разделить власть с венграми. Полякам и другим народам было дано местное самоуправление. Галиция фактически оказалась под польской властью, что глубоко тревожило элиту местных русинов.
Штакельберг советовал сохранять хладнокровие и прекратить кампанию в защиту русинов в русской печати, чтобы “не будить внимания Австрии к руссинам[19], которые, может быть, упали бы в наши руки как спелый плод в результате неосторожной терпимости венского кабинета к полонизму”17. Горчаков согласился с доводами посла. Славянофильские издания Российской империи встали на сторону русинов против поляков, власти снова ничего не предпринимали. Прогноз Штакельберга о разочаровании русинов в монархии оказался верным. Превращение Австрии в дуалистическую монархию, в которой венгры получили доступ к власти наряду с австрийцами, назначение во Львов губернатора-поляка, подконтрольного Вене, русинская интеллигенция посчитала предательством. Таким образом, разворот к России и русской идентичности стал неизбежным.
Именно тогда зародилось движение, известное под именем русофилов (москвофилов). Среди вождей стоит отметить Богдана Дедицкого, издателя вышеупомянутого “Слова” — рупора этой партии. Дедицкий окончил Венский университет, где занимался славистикой под руководством Франца Миклошича — младшего коллеги другого лингвиста, Ернея Копитара. (Рецензия на книгу Копитара пера Николая Надеждина, вышедшая в 1841 году, стала первым изложением схемы триединой русской нации.) Изначально юного русина привлекла литература на украинском: на него повлияла “Энеида” Котляревского, первое произведение, написанное на “народном” украинском языке. Но затем Дедицкого очаровали труды Пушкина и Гоголя, и он выбрал русский путь для решения Галицкого вопроса. Он поверил в то, что австрийские русины входили в состав не украинской, а русской нации.
