Времена надежды: Наместник

Опоясанный разогнал всех по отрядам. Думал: Сэдди-то вылечат. А сколько на завтрашнем приступе будет стрел в живот; а сколько костей разрубленных, а сколько... Всех не вылечишь, хоть разбери на куски жизнь лекаря-волшебника...

Ратин привел Тигренка: парень вконец извелся, ожидая своей судьбы. Судья и посол города стояли в том самом шатре, а Спарк сидел на единственной в палатке мебели: походном кассовом ящике. Было ему даже не страшно и совсем не горько — было пусто; и напрасно он тряс память, пытаясь воскресить ущелье Минча; или овражек с кладами; или хотя бы видение в каменном мешке, когда держал "испытание ничем".

Наместник поднялся. Поглядел на Тигренка: ничего, красив. Лицо четкое, чистое, загорелое. Осанка твердая, движется легко — воин. Даже если бы и не носил добротного чешуйчатого доспеха; даже если бы и не отобрали у него часовые на входе великолепную саблю "медвежьей стали". Ратин отошел за полотняную перегородку: вежливо давал поговорить наедине.

Поговорить! Спарк улыбнулся донельзя криво. Пять лет назад хотел поговорить с Неславом — зарубили Гланта. Потом ведь и самого Неслава резать пришлось... Сегодня послал к горожанам с миром, а они Салеху руки оттяпали! "Добрый наместник — первая причина бунта?"

Вот так вот и озлобляются люди — вдруг понял Спарк. Вот оно — про что читано-перечитано, только въяве и вживе. Раз напоролись, другой... На третий уже никто с послов не начнет. Велит сразу приступать, нести тараны, ставить лестницы и бить стены...

А не озлобиться, все равно послов отправить? Я к противнику благородство проявлю, так. А руками за мое прекраснодушие заплатит кто — Сэдди?

Нельзя плакать. Губы скривить — и то нельзя. Давит застегнутый Пояс, а завтра бой. И парень этот, городской, смотрит. Вот при ком еще не хватало проявить слабость!

Спарк тоже перешел в другую половину шатра. Позвал вполголоса, таясь от гостя за полотняной стенкой:

— Судья!

Ратин обернулся.

— Знаешь, чего я никак понять не могу?

Сын Ратри Длинного поднял брови в молчаливом вопросе.

— Как будто бы, я довольно хорошо себя знаю. Почему же тогда некоторые вещи меня выбивают из равновесия, а некоторые — нет?

Ратин набрал воздуха для ответа, но его опередили многочисленные нестройные рога. И северовосточный Судья сказал совсем не то, что собирался:

— Приговоренные. Пойдем, я им все объявлю, что следует, и вымпелы повешу.

Вернулись в общую половину шатра.

— Посол!

Городской посланник выпрямился. Наместник показал ему на северные ворота лагеря, перед которыми снимали с грифонов и пинками выстраивали колонну смертников. Велел:

— За мной. Смотри и запоминай.

Ратин покосился, но Спарк встретил его таким взглядом, что Судья первым отвел глаза. Крутого парня хотели? Будет!

— ... Будет смерть вам всем! Завтра до захода солнца! — сын Ратри Длинного шагал перед неровной цепочкой осужденных. Спарк прикинул: больше сотни. Люди и медведи вперемешку. Ни волков, ни ежей. Ежи крайне редко нарушают несложные законы Леса. А волки никогда не даются живыми.

... — Только одно ваше спасение: подвиг!

"Приговоры, что ли, посмотреть?" — подумал наместник, — "Хоть знать буду, кого за что..." Потом раздумал: Ратин сам сделает все, что надо. А ему и своих забот хватит.

... — Подвиг ваш прост. Кто найдет в городе любую из этих девчонок...

Над землей появилось призрачное изображение. Ирка шевелит листья кроссовком, Катя и Лариса настороженно озираются чуть поодаль.

— ... И представит Лесу живыми и здоровыми! Чтобы ни пылинки на них не упало!

Строй заволновался. Подошел десяток бойцов из охраны лагеря. Без лишней суеты надевали на смертников широкие кожаные перевязи с трубками за спиной. В трубки устанавливали древки. На древках висели флажки — темные в сумерках, обмякшие в предгрозовом безветрии.

— ... Тем жизнь!

Сотня выдохнула разом. Но главное судья приберег напоследок:

— ... Кто возьмет городские ворота! И удержит их до подхода черного знамени!...

Ратин сделал передышку. Окинул цепочку взглядом, дождался, пока над плечами последних замаячат древки с обвисшими вымпелами. Вскинул сжатый кулак, выкрикнул:

— Тем прощенье! И слава вечная!

Повернулся, зашагал в шатер. Спарк молча последовал за ним. Охрана увела смертников к месту ночлега.

— Оружие выдадим? — спросил наместник у самого шатра. Судья выразительно посмотрел на вражеского посланника, потом на Спарка. Тот утвердительно кивнул: говори, я разрешаю. Ратин с Волчьего Ручья оскалился:

— Ничего мы им не выдадим. Они завтра первыми пойдут на стены. Там и добудут себе все, что захотят. Хоть мечи из "медвежьей стали", а хоть доспех с золотой чеканкой.

Наместник перевел взгляд на Тигренка:

— Слышал?

Посланник, до сих пор державшийся стойко, вдруг растерял все скорбную твердость, рухнул на колени и попытался поцеловать Спарков наруч:

— Город! Господин, пожалей город!

— Встань, не позорься...

Ратин почти без усилий поставил юношу на ноги. Спарк протянул руку. Взял Камень, болтавшийся на простой цепочке поверх чешуйчатой брони Тигренка. Кивнул:

— Ты тоже знаешь легенду... — приказал дежурному:

— Проводите его до городских ворот и чтобы волос с головы не упал. Он — посол, ясно вам? На воротах вернете оружие.

Разжал пальцы, и Камень глухо звякнул по чешуе. Наместник повернул голову к горожанину:

— До завтра.

* * *

Завтрака войску не дали: в бой положено идти с пустым брюхом. Но армию уже колотило предощущение, и голода никто не заметил. Не обратил на него внимания и сам наместник. Поднявшись с кошмы перед самым рассветом, он первым делом приказал строиться к бою, зная прекрасно, что и без его распоряжения все уже делается. Оставалось наместнику приготовиться самому, и Спарк подал соответствующий знак.

И надели на него штаны, и сапоги, и поверх мягкой рубашки плотную стеганую куртку; и на голову подшлемник. Принесли кожаный широкий пояс, а к поясу пришнуровали стеганые чулки — под броню. И самую броню наилучшую: вороненый круглый шлем с личиной и кольчужной тяжелой бармицей; и черную, как ночь, чешуйчатую куртку длиной немного выше колена; а ниже колена застегнули чеканные поножи; а на руках — трубчатые наручи с наведенным золотом травами, поверх которых заходили раструбы иссиня-черных рукавиц. И подали лучший клинок, который только имелся в Пустоземье: двуострый, длиной в руку, кованый из "медвежьей стали", под рассветным небом синим огнем горящий, и так неохотно пошедший в ножны! И бережно застегнули поперек вороненой брони белую молнию: Пояс. А нож боевой, подарок мастера Лотана, заботливо пристегнули к перевязи меча. И привели сержанта личной охраны — громадного черного медведя Излучины с высоким боевым седлом на спине. И поднялся наместник Леса в седло, и поплыли за ним в светлеющем на глазах небе огромные, издалека заметные знамена: черное, зеленое, белое. Черное и зеленое к воротам, а белое вправо — легкие войска обтекали город, уходя на север, в те земли, на которые Лес до сих пор не имел даже карт.

Сержант вперевалку шагал под черным знаменем; справа по-людски на двух лапах, тяжело и непривычно, переступал командир войска, седой — когда-то бурый — медведь. И вся колонна под черным знаменем состояла почти из одних только зверей.

Спарк представил себя со стороны: стальная статуя на меховой глыбе. Хорошо смотрится: красиво и в меру грозно.

Как взрослый.

А что, собственно, делает человека взрослым?

Смерть?

Убивал, было. И его ведь убивали, и висел на седле, и рвало от смертельного страха. И выпрямился потом — и все равно Братство пошло на север... вот и дошло. До самых ворот ГадГорода.

Женщины?

Были и песни под балконом; была и рубашка от девичьих жарких слез мокрая; были и веселые, чужие насквозь потаскушки; есть и та единственная, к которой осталось только дойти — и перед тем взять город...

Власть?

Что ж, может кто и следит за ним, чтобы по нужной дорожке шел. Может, и так. А все же власть — вот она! Спарк поднял левую руку, и встала послушно вся колонна.

... Десять лет назад он впервые появился у Висенны. Стоял на пыльной степной дороге, и боялся, что его стопчет охота. И мечтал найти, спасти Иринку. Надеялся...

Разжал пальцы левой — услышал тошнотворный скрипт воротов. Спарк знал, что это: медведи из осадной артиллерии всем телом ложатся на вымбовки, медленно идут вокруг шпилей, натягивая мощные аркбаллисты; гудящие от натуги канаты толщиной в руку плачут конопляным маслом.

... Девять лет назад с волнением и гордостью излагал Неру, Терситу и Гланту свой план проводки караванов, и ожидал их помощи и поддержки. Надеялся...

Левая ладонь горизонтально и потом вверх: грифоны с коротким хорканьем разгоняются по наскоро замощенным дорожкам; оседлавшие их ежи из десанта закрывают глаза, наощупь перебирая метательные иглы в колчанах.

... Восемь лет назад ходил с караванами по степи, чертил в уме план собственного владения, не зная, выйдет ли. По крайней мере, надеялся!

Правая рука вверх! Вперед выступают медведи-смертники, нагруженные связками хвороста, большими и легкими. А за ними уже развертывается цепочка бурых холмов: одетые в клепаный кожаный доспех, отягощенные лестницами и штурмовыми секирами, молотами, чеканами, крючьями, бухтами канатов — медведи стеноломного отряда.

... Семь лет назад спорил с Бертом Этаваном, и чертил план моста через Ледянку; а Волчий Ручей уже стоял; и Глант еще был жив, и Спарк все собирался при следующей встрече расспросить его, из чего делают куртки-хауто. Надеялся!

Правая ладонь развернута — грифоны засыпной группы разбегаются согласованно, парами. Там — только лучшие, умеющие летать крыло в крыло. Между черными и золотыми телами подвешены гостинцы защитникам.

... Шесть лет назад хоронил Гланта, полоснул по горлу Неслава; глухой зимой летел в Академию, подхватил жуткий кашель, и думал, что уж в Академии-то его вылечат. Надеялся?

Левая в кулак — медведи подбирают задние лапы под брюхо, раздуваются меховыми шарами — чтобы выдохнуть и сделать первую подвижку по старому обычаю: ровно на те шесть шагов, на которые выдох примнет траву.

... Пять лет назад учился в Школе Левобережья.

Правая в кулак: остроглазые грифоны видят это мелкое движение даже с тех мерзлых высот, куда уже успели забраться; и подбирают, подбирают легонько правое крыло, начиная еще очень пологую, размашистую и нечеткую спираль — первые шаги вниз по гигантской лестнице, к смерти и славе.

... Четыре года назад — тянул весло на Хрустальном море, и просил Госпожу Висенну познакомить его со стихией Воды.

Власть?

... Три года назад получил Пояс и эту самую власть. И чувствовал себя щепкой в потоке. А Ратин шутил: "Хорошо еще, что не камнем в жерновах, как тот бедолага Хельви!"

Снова сдавило грудь. Что делать? Все определено, все! Роли расписаны. В детстве была одна роль, сейчас просто чуть-чуть иная — вот и вся разница.

Мой себе тарелку, мальчик...

А вот хрен вам!

Спарк повертел обеими кистями, что означало — молись, кто верует. Опустил руки с резким выдохом. Еще немного помедлил. Указал глазами на командира войска:

— Знамя возить над ним. За меня остается Ратин.

Наклонился к уху сержанта:

— В зеленый строй. Вперед.

Сержант послушно затопал к редкой цепочке смертников и пристроился в ее середине. Командир переглянулся с Судьей, вызванным уже из последних рядов:

— Он спятил! Убьют же!

— А если не убьют, — сощурился Ратин, — Ежели вдруг да не убьют?

Командир опустился на четыре лапы, пробасил:

— Тогда войско его обожествит. За храбрость.

— Что Опоясанному никогда не вредно. Сам знаешь, — поставил точку Судья.

— Хорошо, — согласился командир. — Его риск — ему честь. Но тогда главную команду тоже он должен отдать... — и рявкнул вслед Опоясанному:

— Спарк эль Тэмр! Прикажи начинать!

... Два года назад... что там было два года назад? Башню уже строили, или еще только рынок? Нет, рынок почти сразу построили...

Начинать? А что, и прикажу!

Обе руки резко вверх: внимание на меня!

Грифоны напрягают мышцы над крыльями.

Медведи сжимают диафрагму перед выдохом.

Маги — Ахен и усатый Олаус Рикард — выпрямляют кисти с набухшими венами; каждый волосок на пальцах стоит дыбом от переполняющей волшебников энергии.

Истомившиеся смертники радостно прикрывают глаза: наконец-то все!

... Год назад...

Вот не помню, что там было год назад.

Да и неважно! После власти — любовь?... Ну да, надейся! Ведь времени надежды в календаре у Висенны нет.

Обе руки через стороны вниз!

Грифоны сложили правое крыло полностью и вошли в штопор; а далеко под ними ударные двойки отпустили подвески, вываливая на город камни, стрелы, горшки с зажигательной смесью. Артиллеристы подняли замковые крючья, канаты рыкнули басом. Баллисты швырнули исполинские гарпуны — чтобы пробить, зацепить и вырвать поднятый мост, потом ворота, а за ними и герсу. Качнулось и медленно-медленно поплыло вперед черное знамя; нестройной цепочкой побежали смертники с хворостом и лопатами — заполнять ров; и саперы за ними понесли длинные и широкие штурмовые лестницы, а над всем этим разноголосым войском с ревом пролетели стрелы, камни, горшки с болотной грязью: выбить или ослепить бойницы; маги ударили по гребню стены потоками белого пламени. Сержант под седлом Спарка, уловив движение, понял: пора, и сделал громадный прыжок с места, и за ним побежали все остальные.

Зеленое знамя Леса пошло на ворота.

* * *

— ...Ворота взяли почти что сразу. Они, конечно, были заложены. Только закладывали за день перед приступом, раствор где еле схватился, а где в спешке вообще сложили насухо. А у них луков и самострелов в войске не было совсем. Зато осадные машины — мы, Князь, таких и не видели... Засаживают гарпун, такое бревнище, в ворота, потом лебедкой вырывают. Потом так же в решетку, а за ней и засыпка выкатилась. И потом до того часто садили в ворота, что закладку их выбили внутрь города, на площадь. А воротная башня от колдовского огня почти ослепла. Михал снял людей с северных стен, потому что приступ один был, только с юга — так те с воздуха, на крылатых чудовищах, сразу на все стены и крыши. И другие ворота: сперва башни взяли, а потом где изнутри разметали закладку, где кусок стены обрушили рядом... Дальше что было, мы не знаем: воевода нас призвал и отправил. Сказал: мы встретили другое государство, которое помнит старую Империю. Так и сказал. А нас было трижды по трое. Где первая тройка, не знаем. Сначала ехали наперегонки с волками: волки и крылатые охватили город. Потом поняли, что все равно не обгоним. Завернули в село, там телегу взяли, переоделись в это вот, что на нас. И так спаслись. А вторая тройка выехала раньше нас. Видно, на коней понадеялись. Их на заставе словили, головы на кольях. А мы вот доехали.

* * *

— Доехали мы, наконец, до ГадГорода, и наш род тут остался. Далеко от Леса... — Тигренок вздохнул с сожалением: красивые девушки. Нездешние, так ведь в том половина впечатления! И надо бы рассказывать им легенду о Людях Камня не сейчас, не в двух словах: ну да, дескать, было уже такое. Отрубили посланнику Леса руки — и Лес городок тот взял, и в щебенку превратил. Стояли лагерем и долбили дятлами. Не ушли, пока на всем месте бывшего Теуригена оставался хоть один камень, больший по размерам, чем вот этот, который в нашем роду все на цепочке носят...