— Боже, девочка моя, как же ты выросла! — едва увидев меня, всплеснула руками красивая голубоглазая блондинка лет тридцати, — Доченька, какая же ты стала красавица!
Рядом с ней стоял импозантный шевалье лет примерно сорока или немного моложе, с красивым как для мужчины конечно, мужественным и обветренным лицом. Теперь я понимаю восторг малышки Козетты.
Надо полагать, это и есть мои родители. Граф и графиня де Ла Фер!? Вот как? Что ж, могло быть и хуже. Графиня, а я узнала ее — это та самая женщина из моих детских воспоминаний. Моя мама... Мама подошла ко мне, обняла, и почему-то заплакала. Отец подошел к нам, обнял нас обеих, и сказал маме:
— Милая, когда дочь вошла, мне показалось что это вторая ты, моя любимая! Она так же прекрасна, какой была ты, когда мы впервые встретились!
Отец, (как странно конечно называть этих незнакомых людей папой и мамой!) поцеловал нас обеих, и тоже почему-то прослезился.
— Прекратите рыдать! Хватит тут сырость разводить! — сказала Мать-настоятельница, — Радоваться надо, а они рыдают!
— А мы и радуемся! — ответила мама, отпустила меня, вытерла слезы, и сказала мне — Мари, доченька, собирайся, и мы поедем домой!
— Домой??? — это было неожиданно, но почему бы и нет? Я давно хотела увидеть мир за стенами школы и за пределами монастырских хозяйств, — А куда именно домой? В Лондон? В Париж? Или в Ла Фер?
— О, так ты все знаешь! — воскликнул отец.
— Конечно, знаю! Я ведь читаю мамин рассказ о ее жизни. И я сейчас, я быстро, захвачу только папку со своими рисунками и ларец, который вы мне подарили!
— Ты что, собираешься ехать вот так, в облачении послушницы??? — в один голос удивились и мама и аббатиса.
— Да, а что?
— Нет, девочка, так не годится! Ты ведь не монашка, а в этом облаченье ходят только здесь, ты переоденешься вот в это платье, которое мы тебе привезли! — и мы с мамой пошли ко мне переодеваться.
Когда мы вернулись, захватив мои немногочисленные вещи, уже аббатиса воскликнула:
— Мари, вы просто чудо! Попади вы сейчас на бал, даже королевский, вы бы произвели там фурор!
— Не беспокойся, Луиза, мы вскоре побываем и на королевском балу, и думаю что не на одном. Мне бы очень хотелось бы поболтать с тобой подольше, но ты же знаешь, монастырские правила мы уже и так нарушили, и не строит нарушать их еще больше! Ты же знаешь — мужчины не имеют права входить в эту обитель! Все, мы ее забираем и уезжаем!
— Но, Анна, мы же говорили с тобой, Мари еще не закончила обучение, и главное я рассчитывала на ее помощь.
— Луиза, я же уже сказала, что Мари вернется осенью, к началу занятий. А помощь? Это ты о чем?
— Анна, ты же знаешь, что наша школа стала неожиданно пользоваться популярностью, в нее стремятся отдать своих дочерей многие семьи, так что принято решение увеличить количество мест для учениц вдвое, и этого будет мало. Плотники уже перестраивают мансарду и строят там новые комнаты. Младшим девочкам придется даже жить по двое в одной комнате!
Так вот что за шум слышим мы днем! Это перестраивают новые кельи! Значит, к осени приедут еще девчонки! Это же здорово! — решила я для себя.
— Да, ты говорила это, но причем тут Мари?
— Так, Анна, кажется, на радостях ты все же забыла то, о чем мы говорили. Вы ведь в Париж направляетесь? Кстати, у вас в карете ведь найдется место для меня? У меня есть кое-какие дела в Париже, и я собиралась туда через пару дней. Так что я поеду с вами, если вы не возражаете? Я задержу вас ненадолго, мне надо отдать кое-какие распоряжения в монастыре. А ты, Анна, сможешь повидаться с несколькими старыми знакомыми. Ночевать будем в Сэнт-Софльйо, там приличный постоялый двор.
— Да, мадам аббатиса, место в карете для вас есть. Я еду верхом.
— Мессир граф, вы можете называть меня просто по имени, Луиза. И я уже готова! Я переоденусь в монастыре.
— Хорошо, Луиза, тогда поторопимся.
У ворот школы нас ждала дорожная карета, запряженная шестеркой лошадей и пара оседланных лошадей, которых держал за уздечки слуга. Отец помог нам сесть в карету, а сам сел верхом, его слуга сделал то же самое, и мое первое в жизни большое путешествие началось. Наша карета, хотя была и без гербов на дверцах, и без всяких украшений снаружи, внутри оказалась весьма просторной и удобной. В ней была даже небольшая печка для путешествий зимой, а удобные диваны, на которых мы сидели, как оказалось позже, можно превратить в столь же удобную кровать для двоих!
— Так вот, Анна, — Мать-настоятельница Луиза, продолжила начатый разговор, — Девочек станет вдвое больше, а наставниц и воспитательниц для них найти я пока не смогла. Поэтому я надеялась, что старшие девочки, такие как Мари, ее подруга Матильда и некоторые другие, смогут мне помочь и будут заниматься с самыми маленькими.
— Я?? Заниматься с малышками? Как наставница??? — этой новостью я была шокирована, пожалуй, даже больше чем, если бы мне тогда сказали что меня везут в церковь к свадебному венцу с незнакомцем. Ведь к мысли об обязательном замужестве нас приучали всегда, а вот про то, что придется кого-то учить — мне никогда никто не говорил.
— Да, Мари! Именно заниматься с малышками! Точно так же как с вами занималась сестра Агата, надеюсь, ты ее помнишь? А ведь ей тогда было не больше чем сейчас тебе!
— Сестра Агата? Да, я ее помню...
— Кстати, Луиза, а ты не знаешь случайно, где она сейчас? — спросила моя мама.
— Знаю, она замужем, вполне счастлива, у нее трое детей, муж был ранен тогда, у Ла Рошели, но выжил, только хромает сильно и потому на войну больше не пойдет, — сказав это Луиза тяжко вздохнула, — К осени она обещала привезти в школу свою старшую дочь.
— Боже, как быстро летит время... Но я рада за нее. А ты как? Есть кто на примете?
— Все сложно, все очень сложно...
— Он что, женат???
— Был..., он вдовец. И давай не сейчас. — Луиза решила сменить тему разговора, — Мари, а ты уже показала матери, как ты рисуешь?
— Так в этой большой папке твои рисунки? — спросила мама.
— Да, это они...
— Так что же ты медлишь? Доставай их сюда, я хочу посмотреть.
В папке были мои рисунки. Я начала рисовать пером на уроке каллиграфии, и сестра Брунгильда, которая и вела этот урок, увидев мой рисунок, пребольно ударила меня линейкой, затем взяла за ухо, что еще больнее, и отвела к нашей главной наставнице, отобрав рисунок. Увидев, что я нарисовала, наша главная учительница выпроводила сестру Брунгильду, похвалила меня за мастерство, но и отругала — на уроках каллиграфии надо писать, а рисовать будешь на других уроках. Дело в том, что я нарисовала свой фехтовальный поединок с мальчишкой, в котором я победила. И все бы ничего, но я нарисовала все именно так, как оно и было — а фехтовать нас тогда заставили голыми. Вот я и нарисовала нас со всеми подробностями и прекрасно узнаваемыми! Рисунок этот лежит в папке, он завернут отдельно, но сейчас они его найдут. Аббатиса про него знает — ей тогда все рассказали наставницы, но что скажет по этому поводу мама???
После того случая, в очередной раз когда мы должны были позировать художникам, нам сказали что позировать нам не придется, и наоборот, мы сами будем рисовать. И предложили рисовать статуи и бюсты, которые стояли в зале. Я нарисовала очень похоже, и старый художник, который писал картины с нас, сказал, что у меня талант, и мне надо его развивать. С тех пор я рисую. Красками у меня пока получается не очень — мне не всегда удается подобрать нужный тон, а вот портреты пером получаются очень и очень. Верхний портрет в папке это как раз портрет аббатисы, я его только вчера закончила. Надеюсь, он ей понравится.
— О! Луиза! Тут ты как живая! — мама открыла папку с моими рисунками.
— Да, мне нравится! — после долгого рассматривания своего портрета сказала аббатиса.
— А это кто? — спросила мама про другие портреты.
— Девочки в школе, монашки, наш учитель живописи.
И тут мама развернула мой самый первый рисунок. Я покраснела.
— О! Великолепно пойман момент! — мама похвалила меня, — Ну, ну не красней!
— А, ты нашла его!? — сказала аббатиса и рассмеялась, — Это ее первый рисунок! Представляешь, она это на уроке каллиграфии нарисовала, представляешь себе сестру Брунгильду, когда она это увидела?
— Да уж, представляю... — мама улыбнулась своим мыслям, — Запечатлеть себя — это естественно, запечатлеть себя обнаженной тоже вполне естественно. Но вот делать это на уроке каллиграфии категорически не следовало! И на будущее, когда будешь еще изображать себя или кого-то еще обнаженной, думай, кому ты эту картину покажешь. Просто не все умеют видеть красоту... Понимаешь?
— Да, мама, я это уже поняла.
К вечеру, когда мы приехали в Сэнт-Софльйо, я чувствовала себя ужасно уставшей, ведь не смотря на всё удобство нашей кареты, все мое тело болело, как после целого дня тяжелого труда в саду. А ведь мы ничего не делали, только болтали на разные темы. Мама, заметив это, сказала:
— Ты устала и все болит? Это с непривычки! И мы ведь ехали не целый день, как чаще всего приходится поступать в путешествии. Но с опытом ты привыкнешь, и будешь справляться и не с таким. Представь, я проделала этот же путь, только в обратном направлении и не в карете, а одна, верхом и уже будучи беременной тобой! А сейчас ужин и отдых. Надеюсь здесь достаточно приличная кухня?
Август 1635 — март 1636.
Париж — Амьен.
В последнюю неделю августа 1635 года я возвращалась в Амьен, в монастырскую школу. Я возвращалась не одна, а в компании моей подруги Матильды, которая присоединилась ко мне в Париже. Матильда сообщила мне свою главную новость — родители ее и жениха, которого она все еще так и не увидела, совместно решили отложить их свадьбу еще на год, потому Матильда и возвращается вместе со мной в школу. Королевская служба пока задержала моих родителей в Париже, но вскоре они тоже покинут его — мама вернется к своим обязанностям в Лондоне, а отец, возможно, направится сначала с дипломатическим поручением в Мадрид, так что мои младшие сиблинги снова останутся одни на попечении гувернеров. Мы ехали не торопясь, в той самой дорожной карете, которую мои родители предоставили нам для этого путешествия. Из слуг с нами был только один кучер Анри, весьма доверенный человек моих родителей, чья верность была проверена годами безупречной службы. Нам оставалось проехать уже совсем немного, утром мы покинули Бретей и к вечеру планировали быть в Эсерто, в нем переночевать и на следующий день прибыть в Амьен.
Дорога достаточно ровная, ехали мы не спеша, так что я иногда пыталась делать наброски пейзажей, и, естественно, мы с Матильдой разговаривали обо всем, что с нами было за лето, где мы побывали и что видели. Но я должна признаться — увлеченная рисованием, я часто слушала свою подругу, что называется в пол уха. Вот и сейчас я, кажется, прослушала ее вопрос. Откладываю рисование и переспрашиваю:
— Прости, я увлеклась рисованием... И я хотела тебя спросить...
— Что ты хочешь спросить?
— Матильда, так ты уже видела своего жениха?
— Нет, не видела. Он, так же как и мы с тобой, все еще в иезуитском колледже. И наши семьи совместно решили отложить нашу свадьбу еще на год. Но я, кажется, это уже говорила.
— Да, про то, что свадьбу отложили, это ты говорила. Ты ничего не сказала про жениха, ты не говорила, видела ты его или нет.
— Я не говорила про него, потому что я еще его не видела. И я не представляю, смогу ли я его полюбить. Так вот о чем я... Мари, ты сказала, что у тебя оказывается большая семья?
— Да, моя семья весьма не маленькая.
— А братья у тебя есть? — обрадовано спрашивает Матильда.
— Есть, конечно же. У меня аж три брата, и младшая сестренка, все они остались в нашем шато, в Ла Фер...
— Ух ты! Три брата это здорово! — радуется Матильда, — А ты меня с ними познакомишь?
— Конечно же, познакомлю, при случае, обязательно познакомлю! — я рассмеялась. — Кстати, один случай представится очень скоро, я думаю, что со страшим из моих братьев — Джоном Френсисом — ты познакомишься не позже чем через месяц, или даже раньше. Мама решила отдать Джона на обучение в одну из английских школ — Хэрроу, Вестминстер или Итон, и по пути в Англию мама с Джоном посетят нас в нашей школе. Но боюсь, и он и остальные мои братья тебе не понравятся.
— Это почему же? — удивляется Матильда.
— Потому, что они еще маленькие! Самому старшему из братьев — Джону Френсису всего семь лет, Шарлю — пять лет, Раулю — два годика всего.
— Как жаль... А твоей сестре сколько лет?
— Малышке Жанне тоже два годика.
— Они что, с Раулем двойняшки? — удивляется Матильда.
— Нет, дело в том, что и Рауль, и Джон Френсис мне не совсем родные...
Но договорить нам тогда было не суждено. В этот момент мы въехали в очередной лес, впереди послышался треск падающего дерева, заглушивший даже ритмичный звук копыт лошадей и поскрипывание ремней кареты. Меня это насторожило, но не испугало. Вместе с родителями я проехала по Франции почти тысячу миль, мы побывали в разных ее краях, в поместьях принадлежащих моей семье, в том числе и в моем Монфланкене. И путешествие это было вполне безопасным, хотя оружие мы всегда держали, что называется под руками. Пистолеты и сейчас со мной, что меня успокаивает.
— Что это было? — спросила Матильда.
— Не знаю, но мне это не нравится, — и я отложила рисование и достала пистолеты из своего дорожного саквояжика, который по маминому совету всегда держу, что называется под руками. Матильда поначалу замешкалась, и тоже стала что-то искать в своей дорожной поклаже. Я выглянула сквозь приподнятую шторку окна на дверце кареты. И увиденное за окном кареты мне очень не понравилось. Собственно говоря, а кому нравятся грабители на дорогах? Двое с правой стороны, и наверняка есть и с левой, я их пока не видела. Я взвела курки моих пистолетов и направила их на дверцы. Через пару мгновений, обе дверцы были распахнуты, и размахивая клинками, в них попытались заглянуть некие личности, лица которых были замотаны кусками ткани. Я выстрелила одновременно с обеих рук, почти в упор, промахнуться было невозможно. Падая, один из грабителей уронил свой клинок, и я успела наступить на него, прижав к полу кареты каблуком. Выпадая наружу, они умудрились вновь закрыть дверцы кареты. И это хорошо, остальные грабители не видят, сколько нас и чем мы вооружены. Матильда наконец-то справилась с волнением и достала свои пистолеты. Пистолеты Матильды это не мои изящные изделия маленького калибра! Ее пистолеты калибром более дюйма, их тяжело держать в руках, потому Матильда берет только один пистолет двумя руками и опирает его о край окна. Я отбросила свои уже разряженные пистолеты на сиденье рядом с собой, подняла клинок грабителя правой рукой, а левой достала из потайного кармана под дорожной юбкой еще один пистолет. В это время снаружи послышались крики, топот ног и раздался еще один выстрел. Затем наш кучер громко прокричал:
