Великое княжество Литовское

Речь Посполитая и Москва были связаны мирным договором, и король, по крайней мере, официально, его соблюдал. Когда же Гонсевского соседние Великие Луки попросили навести порядок в городе, он не преминул произвести разведку боем и перешел границу. Велижский староста преспокойно докладывает об этом канцлеру, прибавляя собственное мнение на счет мира между государствами: "Это я долго обдумывал, с одной стороны, оглядываясь на карканье людей, безосновательно полагающих, что у нас прочный мир с Москвой (которого давно у нас нет, и сама Москва, если бы удалось усилиться какой-либо из сторон, и появился бы, избави Боже, удобный случай, несомненно, не стала бы считаться с договором), и вяжущих нам этим руки — тем, кто в таком очевидном [удобном] случае захотел бы захватить и присвоить для пана и отечества что-либо доброе и достопамятное".

Положение на землях Лжедмитрия было ужасное, крестьяне, уставшие от царских и боярских разборок стали третьей силой, сметающей все, что имело цену и уничтожающей всех, кто богаче нищего. Воевода Великих Лук жалуется Гонсевскому: "Наши собственные крестьяне стали нашими господами, нас самих избивают и убивают, жен, детей, имущество наше берут как добычу. Здесь, на Луках, воеводу, который был до меня, посадили на кол, лучших бояр побили, повешали и погубили, и теперь всем владеют сами крестьяне, а мы, хоть и воеводы, из рук их смотрим на все".

В такой ситуации доверенное лицо Сапеги считает, что московские земли, во избежание большего зла, примут власть польского короля: ведь "оглядываясь на то, что с давних времен на памяти [нашего] народа не было такого случая, чтобы Москва сама стала с хоругвями просить нас в [свои] замки и свои замки нам в руки передавать, как это делается сейчас". Велижский староста даже описывает свой план, как без особого труда можно овладеть Псковом и прочими русскими городами.

Гонсевский советует Льву Сапеге поспешить с вторжением на земли Московии: "Сам видишь, В[аша] м[илость] м[ой] милостивый пан, что [сейчас] удобное время, только королю е[го] м[илости] нужно действовать быстро и стараться собрать силу, как можно большую. А тех, кто под Москвой, легче всего привлечь любезностью, ибо они сами выражают желание [служить королю]. А когда король е[го] м[илость] их к себе расположит, тогда дело наше наполовину будет выполнено, и меньше можно будет опасаться силы Шуйского. В целом положение московское таково, что московское дворянство и некоторые лучшие посадские люди желают иметь над собой государя королевской крови и расположены к к[оролю] е[го] м[илости]".

Несомненно, советы скромного старосты Велижа дошли до Сигизмунда III, и он их принял. В сентябре 1609 года войска Речи Посполитой направились к Смоленску.

Литовские хоругви шли "впереди его королевского величества"; причем, самым многочисленным был отряд "его милости канцлера великого княжества Литовского Льва Сапеги — гусар 300, казаков 200, пятигорцев 100, волонтеров 120, пехоты 200". 19 сентября Сапега уже стоял под Смоленском, король со своим войском прибыл через два дня.

У Льва Сапеги везде свои глаза и уши. В дневнике "Похода его королевского величества в Москву" под 28 сентября сообщается, что некоего "Михаила Борисовича, имевшего сношения с Литовским канцлером и дававшего знать, что делается в Смоленске, русские повесили при дороге, вложив ему [в руку?] записку: "это висит вор Михаил Борисович за воровство, какое делал с Львом Сапегой, давая ему знать, что делалось в крепости".

Сигизмунд пытался представить себя освободителем от смуты и междоусобиц, но жители Смоленска ему не поверили и защищали город долгих 20 месяцев.

Интересно, что вступление короля в войну более всего возмутило поляков, которые находились в Тушинском лагере. Они посчитали, что Сигизмунд пришел отнять их заслуженные награды, которые должны перепасть после взятия Москвы. Тушинские поляки составили так называемый конфедерационный акт и отправили королю под Смоленск просьбу, чтоб он вышел из Московского государства и не мешал их предприятию. Только Ян Сапега, безуспешно штурмовавший Троицкий монастырь, отказался присоединиться к конфедерации.

В свою очередь, король отправил посольство в Тушинский лагерь с целью привлечь на свою сторону бывших там поляков и литовцев. Последние колебались, но тут двоюродный брат канцлера пригрозил, что немедленно перейдет на королевскую службу, если тушинцы не вступят в переговоры с королевскими комиссарами. Угроза потери самого боеспособного подразделения во главе с опытным Яном Сапегой заставила остальных тушинских сидельцев благожелательнее отнестись к предложениям Сигизмунда. Тем более, по лагерю пошли слухи, что у короля много денег, из которых он собирается выплатить жалование всем, кто оставит самозванца.

В такой игре Лжедмитрий II становился лишней фигурой; он и сам понимал ситуацию и потому попытался бежать из собственного лагеря в сопровождении 400 донских казаков. Но поляки догнали его, привели назад в Тушино и установили за "царем" строгий надзор. В конце концов, Лжедмитрию удалось все-таки бежать в Калугу — переодевшись в крестьянское платье, в простых санях, в сопровождении лишь своего шута Кошелева.

Русские тушинцы оказались в щекотливом положении: собственный "царь" бежал, а на прощение Шуйского они не рассчитывали. Пришлось и им склоняться на сторону Сигизмунда. Было подписано соглашение о призвании его сына Владислава на московский трон в обмен на обещание блюсти православие и оставить в неприкосновенности прежние законы и порядки.

В общем, мало-помалу все находили свое место при новой расстановке сил. Хотя... Один человек никак не мог смириться, что близкая и желанная корона вновь так нелепо ускользает. То была дочь сандомирского воеводы Юрия Мнишека. "Марина оставалась в Тушине; бледная, рыдающая, с распущенными волосами ходила она из палатки в палатку и умоляла ратных людей снова принять сторону ее мужа, хотя положение ее при самозванце было самое тяжелое, как видно из переписки ее с отцом" (С.М. Соловьев). Властолюбивая девушка не уставала надеяться на чудо. "Кого бог осветит раз, тот будет всегда светел. Солнце не теряет своего блеска потому только, что иногда черные облака его заслоняют", — пишет Марина своему родственнику Стадницкому.

Марина надеялась не зря, солнце еще выглянет из-за туч и порадует ее — если не великой удачей, то хотя бы новой надеждой. Среди всех перестановок, забыли о вечно мятежных казаках, что были в Тушинском лагере. А они решили, что с воровским царем им сподручнее, и бросились во главе с князем Шаховским в Калугу. 11 февраля Марина Мнишек бежала к "мужу" в Калугу — верхом в одежде гусара, в сопровождении служанки и нескольких сотен донских казаков.

Тушинский лагерь, второй год державший в страхе Москву, ликвидировался сам собою. Польский король прочно засел под Смоленском, другие приграничные города также оказывали упорное сопротивление. Народный любимец — племянник царя — 24-летний Скопин-Шуйский в марте 1610 года вступил в Москву. Казалось бы, дела Шуйского должны пойти лучше. Так оно и было... на первых порах. Неожиданно умирает Скопин-Шуйский; по слухам, его отравил брат бездетного царя Дмитрий Шуйский, который сам имел виды на трон и опасался конкуренции со стороны популярного полководца.

В июне 1610 года из Москвы выступило 40-тысячное войско и направилось в сторону Смоленска. Целью его было: деблокировать осажденный город и изгнать поляков из страны. Вроде бы численность армии позволяла решить такие задачи, но вел ее человек, обретший дурную славу — Дмитрий Шуйский. Более того, полководческие способности его летописец подвергает большому сомнению: "Был он воевода сердца нехраброго, обложенный женствующими вещами, любящий красоту и пищу, а не луков натягивание". В результате, гетман Жолкевский, по словам Льва Сапеги, "с небольшою горстью людей поразил большое московское войско, собранное не только из москвитян, но и из чужих народов — немцев, французов, англичан, шотландцев".

В это время неожиданно усилился недавний беглец — Лжедмитрий II. Ему опять удалось соблазнить деньгами Яна Сапегу; с помощью поляков самозванец захватил Серпухов, Коломну, Каширу и остановился у села Коломенского. Сил не хватало ни у той, ни у другой стороны, да и устали русские проливать свою же братскую кровь. Московские служивые люди "начали сноситься с полками Лжедимитрия, однако не для того, чтоб принять вора на место Шуйского, не хотели ни того, ни другого, и потому условились, что тушинцы отстанут от своего царя, а москвичи сведут своего. Тушинцы уже указывали на Сапегу как на человека, достойного быть московским государем" (С.М. Соловьев).

Наконец, 17 июля 1610 года заговорщики во главе с рязанским дворянином Захарием Ляпуновым свергли всем надоевшего Шуйского. Старик отчаянно цеплялся за власть, даже угроза потерять жизнь на него не подействовала. 19 июля "Захар Ляпунов с тремя князьями — Засекиным, Тюфякиным и Мерином-Волконским, да еще с каким-то Михайлою Аксеновым и другими, взявши с собою монахов из Чудова монастыря, пошли к отставленному царю и объявили, что для успокоения народа он должен постричься, — описывает русский историк упорство Шуйского. — Мысль отказаться навсегда от надежды на престол... была невыносима для старика: отчаянно боролся он против Ляпунова с товарищами, его должно было держать во время обряда; другой, князь Тюфякин, произносил за него монашеские обеты, сам же Шуйский не переставал повторять, что не хочет пострижения. Пострижение это, как насильственное, не могло иметь никого значения, и патриарх не признал его: он называл монахом князя Тюфякина, а не Шуйского. Несмотря на то, невольного постриженника свезли в Чудов монастырь, постригли также и жену его, братьев посадили под стражу".

После свержения Шуйского власть в стране оказалась в руках бояр — так называемая семибоярщина. Собственно, они не решались даже приступить к выборам нового царя, чтобы не злить уже имеющихся кандидатов — Лжедмитрия и польского королевича Владислава. И тот и другой кандидат мало кого устраивал: самозванец с войском казаков, которые ничем не отличались от разбойников, пугал; от иноземца, чужой ненавистной веры, из государства издавна претендовавшего на московские территории, ничего хорошего ждать не приходилось. Но у ворот Москвы уже стояло два войска: самозванца и гетмана Жолкевского; потому выбрали из двух зол: "Лучше служить королевичу, — решили бояре, — чем быть побитыми от своих холопей и в вечной работе у них мучиться".

Переговоры с гетманом Жолкевским насчет Владислава прошли скоро, так как самозванец принялся штурмовать Москву — его отбросили русские из войска гетмана. Семибоярщина лишь поставило одно любопытное условие, согласно сведениям хрониста, описывавшего поход Сигизмунда:

"Думные бояре обещали гетману выдать королю всех Шуйских, но с тем условием, чтобы король не оказывал им никакой милости".

В конце августа 1610 года Москва присягала новому царю — польскому королевичу Владиславу. Собственно, присягу принимал гетман Жолкевский, он же именем Владислава обещал соблюдать достигнутые соглашения. Смоленск продолжал сражаться второй год; изнемогая от ран и голода, он наотрез отказался открыть ворота полякам и литовцам. Где-то по стране бродил Лжедмитрий II с вольными казаками.

Сбылась заветная мечта великих князей литовских: Москва оказалась в их руках. Холодный, рассудительный канцлер Лев Иванович Сапега не скрывает своих эмоций:

"А разве когда-нибудь думали-гадали, что великий царь Московский, во всем свете славный и страшный, с братьями, воеводами и думными людьми будет пленником Польского короля? А разве когда-нибудь наши предки мечтали о том, что Московская столица будет в руках короля Польского и займется его людьми, а весь народ московский принесет королевичу Польскому Владиславу верноподданническую присягу в том, что ему самому и потомкам его сами они и потомки их будут служить, иного царя и государя не похотят иметь как из чужих, так из своего Московского народа, помимо королевича Владислава? С его титулом вырезаны были печати; его именем делались все правительственные дела, всей земле посылались приказы, и все слушались их; во всех церквах молились за него Богу, как за своего государя; царем государем его звали; с его титулом чеканили монету; королю его милости и сыну его, даже в отсутствии его, подавали просьбы и били челом о боярстве, о чинах и должностях, об именьях и денежном жалованье: и раздавал его королевская милость всякие чины, должности, денежное жалованье в бытность как в земле Московской, так и в Польше и Литве, и не только московскому народу, но и польскому и литовскому: по его приказу из московской казны выдавалось по тысячам и по десяткам тысяч злотых; из московской казны платилось жалованье жолнерам, до несколько сот тысяч злотых выдано польским людям: и наконец, сокровища неоцененные — короны, скипетры, державы, украшения королей и великих монархов, которые московские монархи собирали много лет не только со своих государств, но и с иноземной добычи, — все были расхищены: даже не пропущены были церкви, дома Божии, иконы, украшенные золотом, серебром, жемчугом, дорогими каменьями, золотые и серебряные раки: все было обокрадено и ничего не оставлено".

Битва за Москву

Под Смоленск к новому царю отправилось представительное посольство в числе 1246 человек. Везло оно и, так сказать, наказы избирателей, среди которых первым требованием было принятие Владиславом греческой веры в Смоленске от митрополита Филарета и смоленского архиепископа Сергия, чтоб пришел в Москву православным.

Россия — страна с глубокими православными корнями; царь-католик не мог быть в ней по определению. Владислав же рассчитывал впоследствии занять престол Речи Посполитой, а королем не мог быть некатолик. Не разрешенная дилемма стала миной замедленного действия — одной из многих. Но пока что поляки и литовцы были хозяевами положения; бояре, в страхе перед Лжедмитрием и собственным народом, сами попросили оккупантов войти в Москву и Кремль.

Избранный царь по прежнему не спешил к своим подданным, от имени Владислава правил наш недавний знакомый — велижский староста, Александр Гонсевский. Сделавший молниеносную карьеру от воеводы в небольшом пограничном городке до фактически правителя одного из крупнейших в Европе государств, он неплохо управлялся с новыми обязанностями. По словам польского хрониста "Госевский часто умел делать тщетными замыслы неприятеля, останавливал его пыл, и не упускал ничего, что принадлежало к заботам его власти, и чем отличается деятельность храброго вождя".

Гибель Лжедмитрия II в декабре 1610 года пробудила от спячки московитов, все чаще раздаются призывы к изгнанию оккупантов. Основу первого всенародного ополчения составили вольные казаки под началом И. Заруцкого и князя Д. Трубецкого, а также дворянские отряды Прокопия Ляпунова. Союз столь различных по менталитету социальных слоев не мог быть прочным. Его коварно разрушил Александр Гонсевский, если судить по известиям Станислава Кобержицкого — биографа королевича Владислава: