Незримые твари

— Новый ковер, — поясняет Дэнвер. — Способен выделять ядовитый формальдегид вплоть до двух лет после того, как его постелили.

Брэнди говорит:

— Как мне знакомо это чувство.

* * *

Получалось так, что если промежность Мануса не губила мужчин, то Манус сидел, развалясь, в здании суда на свидетельской скамье, и рассказывал, как обвиняемый приблизился к нему в эдакой угрожающей, показной, публично-мастурбаторской манере, и попросил закурить.

— Как будто, глядя на меня, сразу подумаешь, что я курю, — жаловался Манус.

Трудно сказать, какие именно нравы он больше защищал этой фразой.

После Санта-Барбары мы поехали в Сан-Франциско и продали "Фиат Спайдер". А я все время писала на бумажных салфетках:

"наверное, твоя сестра в другом городе. она может быть где угодно".

В гасиенде в Санта-Барбаре мы с Брэнди нашли бензедрин, декседрин, старый куаалюд, сому и немного капсул диалоза, который оказался размягчителем кала. И какой-то крем "Солакин Форте", который оказался отбеливателем для кожи.

В Сан-Франциско мы продали "Фиат Спайдер" и часть наркоты, и купили большой красный "Настольный врачебный справочник", чтобы не воровать больше бесполезные размягчители кала и кожные отбеливатели. В Сан-Франциско старики повсюду продавали роскошные особняки, набитые лекарствами и гормонами. Мы раздобыли демерол и дарвоцет-N. Не какие-нибудь слабенькие пятидесяточки дарвоцета-N. Брэнди прекрасно отдохнула, когда я пыталась устроить ей передоз большими 100-миллиграмовыми колесищами дарвоцета.

После "Фиата" мы взяли напрокат большой "Севилль" с убирающимся верхом. Между собой мы звали друг друга детишками Зин.

Я, значит, была Компа Зин.

Дэнвер был Тора Зин.

Брэнди — Стелла Зин.

Именно в Сан-Франциско я пустила в ход тайную гормональную терапию для Дэнвера, чтобы уничтожить его.

Детективная карьера Мануса начала выдыхаться, когда уровень задержаний упал до одного в день, потом до одного в неделю, потом до нуля, потом на нуле и остался. Беда была в солнце, в дублении кожи, и в том факте, что он старел и уже стал известной приманкой: никто из бывалых, которых он забирал раньше, теперь не приближался к нему. А молодые просто считали его староватым.

Так что Манус немного раздался в стороны. Больше и больше "Спидо" становились ему малы, что, опять же, хорошо не смотрелось. Начались требования заменить его новой моделью. И вот теперь ему пришлось заводить беседы. Общаться. Быть забавным. По-настоящему работать над тем, чтобы встречаться с парнями. Развивать в себе образ; и все равно парни помоложе, те немногие, что не сбегали, едва завидев его, молодые парни все равно отказывали, когда Манус предлагал им прогуляться в кусты или под деревья.

Даже самый озабоченный юноша, обшаривающий взглядом всех вокруг, отвечал:

— Ой нет, спасибо.

Или:

— Сейчас я хочу побыть один.

Или, еще хуже:

— Отвали, старый пердун, пока я не позвал легавого.

* * *

После Сан-Франциско, Сан-Жозе и Сакраменто мы подались в Бино, и Брэнди превратила Дэнвера Омелета в Чейза Манхэттена. Мы мотались туда-сюда повсюду, где удавалось найти сколько нужно наркоты. Деньги Эви могли и подождать.

Перенесемся в Лас-Вегас, и Брэнди делает Чейза Манхэттена Эберхардом Фэйбером. Мы едем в "Севилле" по проливу Лас-Вегаса. Все эти спазмы неона; красные фары движутся в одну сторону, белые — в другую. Лас-Вегас выглядит, как должны смотреться по ночам райские кущи. Мы ни разу не поднимали верх в "Севилле", за все две недели пока он у нас был, ни разу не поднимали верх.

Пересекая пролив Лас-Вегаса, Брэнди сидит на багажнике, взгромоздив задницу на крышку, с ногами на заднем сиденье, одетая в эдакое облегающее платье без бретелек из парчи металлического окраса, — розовое как горящая сердцевина дорожных огней, с украшенным драгоценностями корсажем и отцепляемой длинной пелериной из шелковой тафты, с дутыми рукавами.

Она смотрится так хорошо, что Лас-Вегас, во всем своем ослепительном сиянии, казался всего лишь набором фирменных модных аксессуаров Брэнди Элекзендер.

Брэнди поднимает руки, обтянутые длинными розовыми оперными перчатками, и берется завывать без слов. А отцепляемая длинная пелерина шелковой тафты с дутыми рукавами берет и отцепляется.

И уплывает в лас-вегасский поток машин.

— Сворачивай в объезд! — кричит Брэнди. — Эту пелерину нужно утром вернуть в "Баллок".

После того, как детективная карьера Мануса покатилась под откос, нам приходилось ежедневно работать над собой в тренажерке, иногда даже по два раза в день. Аэробика, укрепление, питание, все играет роль. Он был культуристом, если это значит лакать питательные коктейли прямо из миксера над мойкой по шесть раз на день. Потом Манус начал заказывать почтой такие плавки, которые в нашей стране не купишь: маленькие мешочки на завязках и микрофиламентные технологии; он натягивал их сразу по нашему возвращению из тренажерки, а потом бегал за мной и спрашивал, не сильно ли его задница плоская на вид?

Если бы я была голубым парнем, не считала бы я, что ему нужно подрезать лобковые волосы? Не кажется ли мне в роли педика, что он слишком отчаявшийся? Слишком отчужденный? Достаточно ли у него широкая грудь? А может — слишком широкая?

— Не хочу, чтобы парни принимали меня за тупую коровищу и не больше, — говаривал Манус.

Не смотрелся ли он, ну, слишком педиком? Голубым нравятся только те, кто косит под натуралов.

— Не хочу, чтобы парни считали меня большой пассивной жопой, — говаривал Манус. — Не должно казаться, будто я тут же шлепнусь на месте и дам себя пялить кому ни попадя.

Манус оставлял после себя кольцо сбритых волос и бритвенного крема вокруг стока ванной, а я, значит, должна была чистить.

Всегда на заднем плане маячила мысль о том, чтобы вернуться на должность, где в тебя стреляют посторонние, стреляют преступники, которым нечего терять с твоей смертью.

И могло статься, что Манус ловил какого-нибудь пожилого туриста, который случайно забрел в плиточно-прогулочную часть Вашингтон-Парка, но в большинство дней начальник участка донимал его тем, чтобы начать подготовку молодой смены.

В большинство дней Манус выпутывал серебряно-металлическую тигровую полоску плавок-бикини на завязках из узловатой кучи в его ящике для нижнего белья. Он втискивал задницу в это маленькое ничто из заплатки в форме буквы А, и разглядывал себя в зеркало: сбоку, спереди, сзади, — потом сдирал их, и я находила очередной оставленный на кровати маленький мертвый комочек звериной расцветки. Были полосы зебры, потом полосы тигра, пятна леопарда, потом рысь, пантера, пума, оцелот, — пока его время не истекло.

— Это мои счастливые бикинчики-талисманы, — говорил он мне. — Ну, скажи честно.

И вот это самое я для себя продолжала считать любовью.

Сказать честно? Уже не знала, с чего и начать. Так давно не пробовала.

После Лас-Вегаса мы взяли один из эдаких семейных фургонов. Эберхард Фэйбер стал Хьюлеттом Паккардом. Брэнди одела длинное белое хлопковое платье-пике с открытыми боками на ремешках и юбкой с высоким разрезом, который совершенно не шел ко всему облику штата Юта. Мы остановились и попробовали на вкус Великое Соленое Озеро.

Вот именно это было очень нужное и стоящее дело.

Я постоянно писала на песке, писала на пыли в салоне машины:

"может, твоя сестра в другом городе".

Писала:

"на, возьми еще викодина".

Как раз после того, как Манус не смог разыскивать парней, подходивших к нему за сексом, он и начал покупать порножурналы "парень-на-парне" и ходить по гей-клубам.

— Расследование, — сообщал он.

— Можешь пойти со мной, — говорил он мне. — Но не стой слишком близко, я не хочу выдать себя неверным знаком.

После Юты Брэнди в городе Бьют превратила Хьюлетта Паккарда в Харпера Коллинза. Там, в Монтане, мы взяли напрокат "Форд Проуб", и Харпер вез меня, вдавленную в заднее сиденье, и через каждый миг Харпер повторял:

— Мы идем на ста десяти милях в час.

Мы с Брэнди только пожимали плечами.

Скорость ничего не значит в огромном краю вроде Монтаны.

"может, твоя сестра вообще не в соединенных штатах", — написано помадой на зеркале в ванной мотеля в Грейт-Фоллз.

И вот, чтобы сохранить Манусу работу, мы ходили по голубым барам, я сидела одна и говорила себе, что у мужчин по-другому, другие принципы привлекательности. Манус флиртовал, танцевал и посылал напитки каждому, кто вызывающе смотрелся. Манус проскальзывал к табурету у стойки по соседству с моим, и шептал уголком рта:

— Не могу поверить, что он с тем парнем, — говорил он.

Манус кивал мне самую малость, показывая, с каким именно парнем.

— На прошлой неделе он отказался провести со мной день, — шипел Манус на выдохе. — Я не понравился, а этот паршивый светленький кусок дерьма, выходит, лучше?

Манус горбился над стаканом и говорил:

— Парни такие пидоры.

А я отвечала в духе — "дык, конеш".

И говорила себе, что все в норме. В каких бы отношениях я с кем-то не была, всегда могут наступить такие вот тяжелые времена.

Перенесемся в Кэлгэри, в Альберте, где Брэнди поела суппозитории "Небалино", обернутые в золотую фольгу, когда решила, что это "Альмонд Рока". Как же ее разрывало; Харпера Коллинза она превратила в Эддисона Уэсли. Почти весь Кэлгэри Брэнди проходила в белой стеганой лыжной куртке с воротом искусственного меха, пододев белое бикини от Донны Кэрэн. Получался забавный и вдохновенный образ, и нами владело чувство легкости и популярности.

Вечерами объявлялось полосатое черно-белое меховое платье длиной до пола, которое Брэнди никогда не застегивала полностью, с пододетыми теплыми штанишками черной шерсти. Эддисон Уэсли превратился в Нэша Рэмблера, и мы взяли напрокат очередной "кадиллак".

Перенесемся в Эдмонтон, в Альберте — Нэш Рэмблер стал Альфа Ромео. Брэнди носила эдакие короткие-прекороткие прямые танцевальные юбочки поверх черных чулок, заправленных в сапоги-ковбойки. Брэнди носила подбитое кожаное бюстье, на котором тут и там было выжжено коровье клеймо в местном стиле.

В баре хорошего отеля, в Эдмонтоне, Брэнди заявляет:

— Терпеть не могу, когда на бокале заметен шов. Я имею в виду — когда можно нащупать линию от штамповки. Как низкопробно.

Парни бегали за ней толпами. Как в свете прожекторов — да, помню я внимание такого типа. По всей этой стране Брэнди никогда не приходилось самой покупать себе напитки, — ни единого раза.

Переключимся на то, как Манус потерял должность независимого специального уполномоченного полиции нравов в детективном отделе столичного полицейского участка. Думаю, он никогда по-настоящему не смирился с этим.

У него заканчивались деньги. В банке не особо много оставалось, чтобы начать все сначала. Потом птицы склевали мое лицо.

Чего я не знала, так это что тут же была живехонькая Эви Коттрелл с нефтяными денежками, которая сказала, что — эй, а у нее есть небольшая работенка, которую нужно сделать. И Манус поехал, чтобы доказать себе, что все еще может справить нужду на каждое дерево. Тот самый вид силы "свет-мой-зеркальце". Ну, а остальное вы уже знаете.

Переключимся на нас в дороге, после больницы, после сестер Рей, и я продолжаю подсыпать гормоны, — "Провера", виски и эстрадиол. Водка и этинил эстрадиола. Было так просто, что аж страшно становилось. Он все время строил Брэнди большие бараньи глаза.

Мы все бежали от чего-то. От вагинопластики. От взросления. От будущего.

Перенесемся в Лос-Анджелес.

Перенесемся в Спокэйн.

Перенесемся в Буаз, Сан-Диего и Финикс.

Перенесемся в Ванкувер, Британская Колумбия, где мы стали итальянскими экспатриантами, говорили на английском как на втором языке, пока между нами не осталось ни одного родного.

— У вас двое грудей молодой женщины, — сказал Альфа Ромео агентше уже не помню в каком доме.

Из Ванкувера мы снова въехали на территорию Соединенных Штатов как Брэнди, Сэт и Бубба-Джоан, посредством сверхпрофессионального рта Брэнди Элекзендер. И по пути в Сиэтл Брэнди читает нам про маленькую еврейскую девочку с непонятным мышечным заболеванием, которая превратила себя в Рону Бэррет.

Все мы по-прежнему рыщем по богатым особнякам, собираем наркоту, берем напрокат машины, покупаем шмотки и сдаем шмотки назад.

— Расскажи нам гадостную личную историю, — говорит Брэнди проездом в Сиэтл. Брэнди, которая все время мною командовала. Которая сама так близка к смерти.

Вскрой себя полностью.

Расскажи историю моей жизни, пока я не умерла.

Зашей себя наглухо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Перенесемся обратно, на съемки для журнала мод, на ту самую бойню, где цельные свиньи без внутренностей висят плотно, как бахрома, вдоль движущейся цепи. Мы с Эви одеты в праздничные платья из нержавейки от Бибо Келли, а цепь жужжит за нами со скоростью сто свиней в час, и Эви спрашивает:

— Ну, был твой брат изуродован, а дальше что?

Фотограф смотрит на шкалу освещения и говорит:

— Не-а. Не годится.

Арт-директор сообщает:

— Девочки, туши сильно бликуют.

Каждая свинья проплывает мимо, огромная как пустотелое дерево, вся красная и блестящая изнутри, и покрытая снаружи по-настоящему прелестной свиной кожей, как раз после того, как кто-то убрал щетину горелкой. В сравнении начинаю казаться себе щетинистой, и отсчитываю дни, прошедшие с моей воскоэпилляции.

А Эви начинает:

— Твой брат...

А я вроде как считаю: пятница, четверг, среда, вторник...

— Как он от уродства дошел до смерти? — спрашивает Эви.

Свиньи эти проплывают мимо слишком быстро, чтобы арт-директор успевал припудрить их блеск. Становится интересно, как свиньям удается поддерживать кожу такой миловидной. Сейчас фермеры что, крем от загара используют, что ли? Пожалуй, прикидываю, прошел месяц с того времени, когда я была такой же гладенькой. Как некоторые салоны жгут своими новомодными лазерами, даже с охлаждающим гелем, — с тем же успехом они могли бы применять и газовые горелки.

— Девушка в облаках, — зовет меня Эви. — Позвони домой.

Все просторное помещение охлаждается слишком сильно, чтобы шляться тут в платье из нержавейки. Ребята в белых мешковатых халатах и сапогах на низком каблуке продувают раскаленным паром места, где у свиней были внутренности, — а я готова поменяться с ними занятием. Я готова поменяться занятием даже со свиньями. Отвечаю Эви:

— Полиция не повелась на историю с баллоном лака. Они были уверены, что отец измывался над лицом Шейна. Или что мама бросила баллон с лаком в мусор. Они называли это "преступная небрежность".

Фотограф спрашивает:

— Что если мы перегруппируемся и подсветим туши сзади?