Дневник

Прах к праху. Ее ребенок в урне.

"Мона Лиза" Леонардо — всего лишь тысяча тысяч мазков краски. "Давид" Микеланджело — лишь миллион ударов молотом. Каждый из нас — миллион кусочков, правильно собранных в целое, не более того.

С липкой лентой на глазах, держа лицо расслабленным, — как маску, — Мисти спрашивает:

— Кто-нибудь ходил сообщить Питеру?

Кто-то вздыхает — долгий вдох, потом выдох. Грэйс говорит:

— Что это даст?

Он ее отец.

Ты ее отец.

Серое облако Тэбби унесет ветер. Понесет вдоль берега обратно, к городку, к гостинице, к домам и церкви. К неоновым вывескам, рекламным щитам, корпоративным логотипам и торговым маркам.

Дорогой милый Питер, можешь считать, что тебе сообщили.

15 августа

ПРОСТО НА ЗАМЕТКУ, одна из проблем с худфаком в том, что он делает тебя куда уж менее романтичной. Вся эта куча хлама о художниках и мансардах исчезает под грузом знаний по химии, по геометрии и анатомии. Вещи, которым тебя учат, объясняют мир. Образование оставляет все очень ясным и прилизанным.

Очень растолкованным и осмысленным.

Все время романа с Питером Уилмотом Мисти знала, что любила не его самого. Женщины попросту ищут лучший биологический образец на роль отца своих детей. Здоровая женщина повязана с поисками треугольника гладких мышц в открытом Питеровом воротнике, потому что в процессе эволюции люди утратили волосы, чтобы потеть и охлаждаться, когда избавлялись от горячей устаревшей формы какого-то животного волосяного протеина.

Мужчины с меньшим растительным покровом также менее претендуют на роль прибежища для вшей, блох и клещей.

Перед их свиданиями Питер брал ее картину. Та была в рамке и за стеклом. А Питер прижимал две длинные полоски сверхлипкой двусторонней монтажной ленты на оборот рамки. Осторожно, не касаясь липкой ленты, он укутывал картину в подол своего мешковатого свитера.

Любой женщине понравится, как Питер запускает пальцы в ее волосы. Это элементарная наука. Физическое касание подражает ранним практикам родительского ухода за ребенком. Оно стимулирует выработку гормона роста и энзимов декарбоксилазы орнитина. С другой стороны, пальцы Питера, гладящие ей затылок, естественно снизят уровни ее гормонов стресса. Это было доказано в лаборатории, когда детенышей крысы гладили кисточкой.

После того, как узнаешь биологию, будет недосуг ей пользоваться.

На свиданиях наши Питер и Мисти ходили по музеям и галереям. Только вдвоем, шли и общались, а Питер в фас казался чуть квадратным, чуть беременным ее картиной.

В мире нет ничего особенного. Никакого волшебства. Только физика.

Идиоты вроде Энджела Делапорта, которые ищут сверхъестественных объяснений для обычных вещей — такие люди доводят Мисти до белого каления.

Прогуливаясь по галереям в поисках пустого места на стене, Питер был живым эталоном золотого сечения, формулы, которой греческие скульпторы пользовались для вычисления идеальной пропорции. Его ноги были в 1,6 раз длиннее чем туловище. Туловище — в 1,6 раз длиннее головы.

Посмотри на свои пальцы — как первый сустав длиннее второго, а второй длиннее конечного. Это отношение называется "фи", по скульптору Фидию.

Твоя архитектура.

На прогулке Мисти рассказывала Питеру о химии рисования. О том, как физическая красота оказывается химией, геометрией и анатомией. Искусство на самом деле наука. Исследовать, почему людям что-то нравится, чтобы воспроизвести его. Скопировать его. Парадокс — "создавать" настоящую улыбку. Прокручивать снова и снова спонтанный момент ужаса. Весь пот и утомительный труд, ведущий к созданию того, что кажется простым минутным делом.

Когда люди разглядывают потолок Сикстинской капеллы, им следует знать, что карбоновая черная краска — копоть природного газа. Мареновый розовый цвет — корнеплод растения марены. Изумрудный зеленый — ацетоарсенит, так же называемый "парижским зеленым", и применяемый как инсектицид. Как яд. Тирийский пурпур делается из моллюсков.

А наш Питер вытаскивал картину из-под свитера. В галерее в одиночку, когда никто не видел, он прижимал к стене картину с каменным домом за штакетником. И тут же была она, подпись Мисти Марии Клейнмэн. А Питер говорил:

— Я же сказал тебе, что однажды твоя работа будет висеть в музее.

В его глазах был темный египетский коричневый, цвет, сделанный из ископаемых мумий, из костяного пепла и смол, и использовавшийся до девятнадцатого века, до того, как художники открыли этот мерзкий факт. После того, как годами скручивали губами кисти.

Пока Питер целовал ее в затылок, Мисти рассказывала, мол, когда смотришь на "Мону Лизу", нужно помнить, что жженая охра — попросту глина, крашеная железом с марганцем и запеченная в печке. Коричневая сепия — чернильные мешочки каракатиц. Голландский розовый — давленые семена подорожника.

Идеальный язык Питера вылизывал ее под ухом. Что-то, но не картина, торчало у него в штанах.

А Мисти прошептала:

— Индийский желтый — моча коров, которых кормят листьями манго.

Одна рука Питера обвила ее плечи. Другой рукой он надавил ей под коленку, пока та не согнулась. Питер опустил ее на мраморный пол галереи, и сказал:

— Te amo, Мисти.

Просто на заметку — получился маленький сюрприз.

Навалившись на нее весом, Питер добавил:

— Ты считаешь, что знаешь так много.

Искусство, вдохновение, любовь — их так легко расчленить. Объяснить и развеять.

"Цвета красок "ирисовый зеленый" и "сочный зеленый" — цветочный сок. Цвет "каппагский коричневый" — ирландская грязь", — шептала Мисти. Киноварь — ярко-красная руда, которую сбивают стрелами с высоких испанских утесов. Бистр — желтовато-коричневая сажа, остающаяся от жженых буковых дров. Каждый шедевр — попросту земля и прах, собранные воедино неким идеальным образом.

Земля к земле. Прах к праху.

Даже когда они целовались, ты закрывал глаза.

А Мисти держала свои раскрытыми, глядя не на тебя, а на сережку в твоем ухе. Потемневшее почти до коричневого серебро, удерживающее связку граненых квадратных бриллиантов из стекла, мерцающего, зарытого в черные волосы, которые падали тебе на плечи, — вот что любила Мисти.

В тот первый раз Мисти все повторяла тебе:

— Цвет краски "серый Дэви" — толченый сланец. "Бременский синий" — гидроксид меди с карбонатом меди, смертельный яд, — говорила Мисти. — "Бриллиантовый алый" — йод со ртутью. Цвет "костяной черный" — жженая кость...

16 августа

ЦВЕТ "КОСТЯНОЙ ЧЕРНЫЙ" — жженая кость.

Шеллак — дерьмо, которое тля оставляет на листьях и ветках. "Сажа газовая" — жженая виноградная лоза. В масляных красках используется масло, выжатое из грецких орехов или маковых семян. Чем больше узнаешь о художестве, тем больше все напоминает ведьмины рецепты. Все измельченное, перемешанное, запеченное — смахивает скорее на поваренную книгу.

Мисти все говорила, говорила, говорила, но это было спустя многие дни, в галерее за галереей. Это было в музее, когда ее картина с высокой каменной церковью была прилеплена к стене между Моне и Ренуаром. Когда Мисти сидела на холодном полу, впуская Питера между расставленных ног. Был вечер, и музей был пустынен. Идеальная Питерова черная шевелюра крепко прижималась к полу, он тянулся вверх, обе его руки забрались ей под свитер, разминая пальцами ее соски.

Обе твои руки.

Поведенческие психологи утверждают, что люди совокупляются лицом к лицу из-за грудей. Женщины с большой грудью привлекали больше партнеров, которым хотелось играть с грудью во время акта. От большего количества секса разводилось больше женщин, наследовавших большие груди. Это порождало больше секса лицом к лицу.

Сейчас, здесь, на полу, с руками Питера, играющими грудью, с его эрекцией, скользящей под штанами, с раскинутыми над ним бедрами Мисти, она рассказывает, мол, когда Уильям Тернер рисовал шедевр с Ганнибалом, переходящим Альпы, чтобы сокрушить Саласскую армию, Тернер построил его на своей пешей прогулке по окрестностям Йоркшира.

Еще один пример того, что всё автопортрет.

Мисти рассказывала Питеру все, чему учат по истории искусств. Что Рембрандт таким толстым слоем мазал краску, что люди шутили, что каждый его портрет можно поднять за нос.

Отяжелевшие от пота волосы свисали ей на лицо. Ее пухлые ноги дрожали, лишившись сил, но все держа ее. Всухую трахающуюся с выпуклостью в его штанах.

Питеровы пальцы сильней сжали ее грудь. Его бедра выгнулись, и в его лице мышца orbicularis oculi крепко зажмурила глаза.

Его треугольная мышца подтянула уголки рта вниз, обнажив нижние зубы. Его зубы, пожелтевшие от кофе, кусали воздух.

Горячая влага забила из Мисти, а Питерова эрекция пульсировала в штанах, и все вокруг замерло. У них обоих перехватило дух на одно, два, три, четыре, пять, шесть, семь долгих мгновений.

Потом оба сникли. Увядая. Тело Питера расслабилось на сыром полу. Мисти распласталась на нем. Одежда у них обоих слиплась от пота.

Картина с высокой церковью смотрела со стены.

И прямо тут — вошел охранник музея.

20 августа -

Луна на три четверти

ГОЛОС ГРЭЙС сообщает Мисти во тьме:

— Работа, которую ты делаешь, принесет твоему семейству свободу, — говорит. — Никто из летних людей не сунется сюда десятилетиями.

Пока Питер однажды не проснется, Грэйс и Мисти — единственные оставшиеся Уилмоты.

Пока ты не проснешься, больше Уилмотов не будет.

Слышен неторопливый, расчетливый звук ножниц, которыми Грэйс что-то режет.

Три поколения плечом к плечу. Нет смысла восстанавливать семейное состояние. Пусть дом отойдет католикам. Пусть летние люди заполонят остров. Раз Тэбби мертва, у Уилмотов нет ставок на будущее. Нет вложений.

Грэйс говорит:

— Твой труд — дар будущему, и любой, кто попытается помешать тебе, будет проклят историей.

Пока Мисти рисует, руки Грэйс опоясывают чем-то ее талию, потом плечи, потом шею. Что-то трет ей кожу, легкое и мягкое.

— Мисти, дорогая, у тебя талия в семнадцать дюймов, — сообщает Грэйс.

Это лента-сантиметр.

Что-то гладкое проскальзывает меж ее губ, и голос Грэйс говорит:

— Тебе время принять пилюлю, — в рот тычется питьевая соломинка, и Мисти отхлебывает немного воды, чтобы проглотить капсулу.

В 1819-м году Теодор Жерико писал свой шедевр, "Плот "Медузы". В нем было изображено десять человек, потерпевших кораблекрушение, которые уцелели из ста сорока семи людей, дрейфовавших на плоту две недели с момента крушения корабля. В те времена Жерико только что бросил беременную любовницу. Чтобы наказать себя, он обрил голову. Не виделся с друзьями почти два года, ни разу не выходил в народ. Ему было двадцать семь, он жил в уединении и рисовал. Окруженный мертвецами и умирающими, которых изучал для шедевра. После нескольких попыток самоубийства, в возрасте тридцати двух лет, он умер.

Грэйс заявляет:

— Мы все умрем, — говорит. — Цель — не жить вечно, цель — создать вещь, которая будет жить.

Она раскатывает сантиметр по длине ног Мисти.

Что-то гладкое и прохладное скользит Мисти по щеке, и голос Грэйс предлагает:

— Попробуй, — говорит Грэйс. — Это атлас. Я шью тебе сарафан к открытию.

Вместо "сарафан" Мисти слышится саван.

Уже наощупь Мисти известно, что атлас белый. Грэйс режет свадебное платье Мисти. Перекраивает его. Заставляет его остаться на века. Родиться заново. Переродиться. Оно по-прежнему в духах Мисти "Песнь ветра", — Мисти в своем духе.

Грэйс говорит:

— Мы позвали всех летних людей. Как же, по приглашению. Твоя выставка будет самым крупным общественным событием за сотню лет.

Как и ее свадьба. Наша свадьба.

Вместо "приглашение" Мисти слышится — как жертвоприношение.

Грэйс говорит:

— Твой труд почти готов. Осталось закончить всего восемнадцать картин.

Чтобы вышло ровно сто.

Вместо "труд" Мисти слышится труп.

21 августа

СЕГОДНЯ ВО ТЬМЕ по ту сторону век Мисти срабатывает пожарная сигнализация гостиницы. Одинокое непрерывное дребезжание звонка в коридоре проникает сквозь дверь так громко, что Грэйс приходится крикнуть:

— О, что еще такое?

Она кладет руку Мисти на плечо и говорит:

— Работай дальше.

Рука сжимается, и Грэйс добавляет:

— Давай, закончи эту последнюю картину. Больше нам ничего не нужно.

Ее шаги удаляются, и открывается дверь в коридор. На миг сигнализация звучит громче, звенит, дребезжит как звонок на переменку в школе Тэбби. Как в ее собственных младших классах, когда она была маленькой. Звон снова притихает, когда Грэйс прикрывает за собой дверь. Не заперев ее.

Но Мисти продолжает рисовать.

А мама, в Текумеш-Лэйк, когда Мисти сообщила ей, что наверное выйдет за Питера и переедет на остров Уэйтензи, мама сказала Мисти что все крупные состояния возведены на мошенничестве и страданиях. Чем больше капитал, заявила она, тем больше людей пострадало. У богачей, заявила она, первый брак связан только с продолжением рода. Она спросила — Мисти и впрямь собралась провести остаток жизни в окружении таких людей?

Ее мамочка спросила:

— Ты что, больше не хочешь стать художницей?

Просто на заметку, Мисти ответила ей — "Угу, конечно".

И даже не потому, что Мисти была так уж влюблена в Питера. Мисти не знала, почему так. Она попросту не могла вернуться домой, в этот трейлерный парк, ни за что.

Может, просто-напросто, дело дочери — выводить мать из себя.

На худфаке такому не учат.

Пожарная сигнализация все звенит.

Неделя, когда Мисти сбежала с Питером, была во время рождественских каникул. Всю неделю мама волновалась из-за Мисти. Священник глянул на Питера и сказал:

— Улыбнись, сынок. У тебя вид, как на расстреле.

А ее мама позвонила в колледж. Обзвонила больницы. В одной неотложке был женский труп, — тело девушки, которую нашли голой в канаве, с сотней ножевых ранений в области живота. И мама Мисти провела рождественский день, пересекая на машине три округа, чтобы взглянуть на изуродованный труп этой мисс Неизвестно Кто. Пока Мисти с Питером шествовали по центральному проходу Уэйтензийской церкви, ее мама задерживала дыхание и смотрела, как полицейский детектив расстегивает "молнию" на мешке с телом.

Тогда, в прошлой жизни, через пару дней после Рождества, Мисти позвонила маме. Сидя в доме Уилмотов за запертой дверью, Мисти перебирала бижутерию, подаренную Питером за время свиданий, поддельные самоцветы и фальшивый жемчуг. На автоответчике Мисти выслушала дюжину напуганных маминых сообщений. Когда Мисти наконец собралась и позвонила на их номер в Текумеш-Лэйк, мама молча повесила трубку.

Беда была невелика. Немного всплакнув, Мисти больше никогда не звонила маме.