Удушье

А Дэнни отвечает:

— Столько я и беру. Только один.

А я говорю:

— Братан, какой же ты наркет, — говорю. — Не ври. Я знаю, что ты собираешь как минимум десять камней за день.

Пристраивая камень в ванную, в аптечку, Дэнни отзывается:

— Ну ладно, может, я чуток опережаю график.

В бачке унитаза тоже камни, сообщаю ему.

И добавляю:

— То, что это просто камни — еще не значит, что это уже не злоупотребление.

Дэнни, с сопливым носом, с бритой головой, с намокшим под дождем детским одеялом, ожидает на каждой остановке и кашляет. Перекладывает сверток из руки в руку. Склонив лицо, подтягивает розовый сатиновый край одеяла. С виду — чтобы лучше защитить своего ребеночка, но на самом деле — чтобы скрыть тот факт, что там вулканический туф.

Дождь стекает по затылку треуголки. Камни прорывают ему карманы.

Внутри потных шмоток, таская весь этот вес, Дэнни становится все худее и худее.

Шляться туда-сюда с чем-то, похожим на ребеночка — это самая что ни на есть выжидательная позиция, пока кто-нибудь из района настучит на него за издевательство над ребенком и преступную небрежность. Людей хлебом не корми — дай объявить кого-то непригодным родителем и сдать малыша в приемный дом, — хотя секундочку, это уже по моему личному опыту.

Каждую ночь я возвращаюсь после долгого вечера задыханий до смерти — а тут Дэнни с очередным новым камнем. Кварцем, агатом или мрамором. Полевым шпатом, обсидианом или аргиллитом.

Каждую ночь я возвращаюсь после сотворения героев из никого, а в мойке течет вода. А мне, как и раньше, приходится усаживаться и подводить дневные расчеты, подбивать итог по чекам, слать сегодняшние благодарственные письма. На моем стуле сидит камень. Бумаги и все остальное, что сложено на обеденном столе, — сплошь завалено камнями.

Первым делом я предупреждал Дэнни — никаких камней в моей комнате. Пусть валит камни куда угодно еще. Сваливает их по коридорам. Сваливает по кладовкам. Теперь я уже прошу:

— В постель-то мне камней хоть не клади.

— Но ты же никогда с той стороны не спишь, — возражает Дэнни.

Говорю:

— Речь не о том. Никаких камней в мою постель — вот о чем речь.

Прихожу домой после пары часов групповой терапии с Нико, Лизой или Таней — а в микроволновке камни. И в сушилке для белья камни. В стиральной машине камни.

Иногда уже настает три или четыре утра, прежде чем Дэнни объявляется у дома, поливая из шланга новый камень; бывают ночи, когда камень настолько велик, что ему приходится вкатывать его внутрь. Потом сваливает его на кучу других камней в ванной, в подвале, в маминой комнате.

У Дэнни круглосуточное занятие — волочь камни домой.

В последний день Дэнни на работе, на изгнании, Его Королевское Колониальное Губернаторство стоял у дверей таможни и зачитывал текст из маленькой кожаной книжечки. В его руках эта штучка почти пряталась, — но обтянута она была черной кожей, с обрамленными золотой краской страницами, и несколько ленточек свисало с корешка: черная, зеленая и красная.

— Аки дым рассевается, тако же и ты прогони их; аки же воск топится в пламени, — читал он. — Тако же пускай безбожье сгинет пред лицом Господа.

Дэнни склонился ко мне поближе и заметил:

— Часть про воск и дым, — сказал Дэнни. — Кажись, это он про меня.

В час дня на городской площади Его Высочество Лорд Чарли, губернатор колонии, читал нам стоя, скривив рожу над книжечкой. Холодный ветер тянул по земле дым из каждой печи. Тут были доярки. Тут были башмачники. Здесь был кузнец. Все они, — их шмотки и волосы, дыхание и парики — источали аромат хэша. Аромат плана. Глаза у всех были красные и угашенные.

Послушница Лэндсон и госпожа Плэйн плакали в подол, но только потому, что скорбь входила в их служебные обязанности. Стояла охрана из мужчин с мушкетами, готовая эскортировать Дэнни наружу, в дикие пустоши автостоянки. Трепыхался флаг колонии, приспущенный до полмачты на шпиле крыши таможни. Толпа туристов наблюдала по ту сторону видеокамер. Они жрали попкорн из коробочек, а цыплята-мутанты клевали крошки у их ног. Они обсасывали с пальцев сахарную вату.

— Вместо того, чтобы меня изгонять, — выкрикнул Дэнни. — Может, пускай мне лучше вмажут камнями? — пояснил. — В смысле, камни были бы очень приятным подарком на дорожку.

Все угашенные колонисты подскочили, когда Дэнни сказал "вмажут". Они покосились на губернатора колонии, потом посмотрели на собственные ботинки, и прошло какое-то время, прежде чем с их щек стекла красная краска.

— Настоящим мы обрекаем тело его земле, да быть ему превращенным во гниение... — губернатор гудел, как заходящий на посадку авиалайнер, растягивая свою короткую речь.

Охрана эскортировала Дэнни к воротам Колонии Дансборо: два строя мужиков с мушкетами, марширующие с Дэнни посередине. Через ворота, через стоянку, они промаршировали с ним до автобусной остановки, до границы двадцать первого века.

— Ну что, братан, — кричу я от ворот колонии. — Теперь, когда ты труп, что ты будешь делать все свободное время?

— Есть то, чего я не буду делать, — отзывается Дэнни. — И я совершенно чертовски уверен, что не собираюсь заниматься этим.

Значит, охотиться за камнями вместо онанизма. Держать себя таким занятым, голодным, усталым и несчастным, чтобы не осталось энергии разыскать порнухи и погонять кулак.

В ночь после изгнания Дэнни показывается у маминого дома с камнем в руках и полицейским за спиной. Дэнни вытирает рукавом нос.

Коп спрашивает:

— Извините пожалуйста, знаете ли вы этого человека?

Потом коп осекается:

— Виктор? Виктор Манчини? Эй, Виктор, как оно? В смысле, как жизнь, — и поднимает руку вверх, повернув ко мне широкую плоскую ладонь.

Кажется, коп хочет, чтобы я дал ему пять, ну я и даю, только для этого приходится немного подпрыгнуть, потому что он очень высокий. Потом говорю:

— Да-да, это Дэнни. Все нормально. Он здесь живет.

Обращаясь к Дэнни, коп замечает:

— Видал? Спасаю парню жизнь, а он меня даже не помнит.

Ну ясное дело.

— Я тогда почти задохнулся! — говорю.

А коп восклицает:

— Ты помнишь!

— Ну, — подтверждаю. — Спасибо, что привели старину Дэнни к нам, сюда, домой, в целости и сохранности, — втаскиваю Дэнни внутрь и пытаюсь закрыть дверь.

А коп интересуется:

— У тебя сейчас все о-кей, Виктор? Тебе ничего не нужно?

Иду к обеденному столу и пишу на бумажке имя. Вручаю ее копу и прошу:

— Можете устроить этому парню в жизни настоящий ад? Ну, там, взять, повернуть какие-нибудь рычаги и отправить его на обыск прямокишечной полости?

Имя на бумажке — Его Высочества Лорда Чарли, губернатора колонии.

Как бы НЕ поступил Иисус?

А коп улыбается и отвечает:

— Посмотрим, что можно сделать.

А я захлопываю дверь у него перед носом.

Дэнни уже толкает камень по полу, и спрашивает, не найдется ли у меня парочки баксов. На дворе снабжения стройматериалами есть кусок тесаного гранита. Хороший строительный камень, с хорошим коэффициентом упругости, стоит за тонну очень дорого, и Дэнни кажется, что один камень отдельно он мог бы раздобыть за десять баксов.

— Камень всегда камень, — замечает Дэнни. — Но квадратный камень — это сказка.

Гостиная будто завалена сходом лавины. Сначала уровень камней поднялся до подножья дивана. Потом с головой были похоронены столики, только абажуры остались торчать из камней. Из гранита и песчаника. Серых, синих, черных и коричневых камней. Некоторые комнаты, по которым мы ходим, завалены под потолок.

Ну, а я спрашиваю — что он собрался строить?

А Дэнни в ответ:

— Дай десять баксов, — заявляет Дэнни. — Разрешу помочь.

— Целая куча дебильных камней, — говорю. — Какая у тебя цель?

— Затея не в том, чтобы что-то в итоге сделать, — отвечает Дэнни. — Затея в том, чтобы делать, понял, в самом процессе.

— Но куда ты собрался деть все эти камни?

А Дэнни говорит:

— Не узнаю, пока не соберу сколько надо.

— А сколько надо? — спрашиваю.

— Не знаю, братан, — отвечает Дэнни. — Просто охота, чтобы дни моей жизни к чему-то складывались.

Точно так же, как любой день жизни, так же, как он может просто исчезнуть перед телевизором, объясняет Дэнни, ему хочется иметь камень, которым можно отметить любой день. Что-то осязаемое. Только одну вещь. Маленький монумент, чтобы обозначить завершение каждого дня. Каждого дня, который он провел, не занимаясь онанизмом.

"Надгробный камень" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

— Тогда, может, жизнь к чему-то сложится, — говорит он. — К чему-то прочному.

Говорю — надо организовывать двенадцатишаговую программу для камнеманов.

А Дэнни отзывается:

— Будто оно поможет, — говорит. — Ты вообще сам-то когда в последний раз думал о четвертом шаге?

Глава 30

Мамуля и наш глупый малолетний говнюк один раз остановились в зоопарке. Этот зоопарк так славился, что был окружен целыми акрами автостоянок. Он был в каком-то городе, куда можно проехать на машине, и очередь мам с детишками стояла с деньгами, ожидая, когда их пустят внутрь.

Это случилось после учебной пожарной тревоги в полицейском участке, после того, как детективы отпустили мальчика в одиночку пойти поискать туалет, а снаружи за углом припарковалась мамуля, и она сказала ему:

— Хочешь помочь освободить зверей?

То был четвертый или пятый раз, когда она вернулась забрать его.

То была вещь, которую в суде после назовут "Жестокое обращение с городской собственностью по небрежности".

В тот день лицо мамули выглядело как у собачек, у которых уголок каждого глаза смотрит вниз, и из-за больших складок кожи глаза кажутся сонными.

— Чертов сенбернар, — сказала она, смотрясь в зеркало заднего обзора.

Она где-то раздобыла белую футболку, которую стала носить, с надписью "Хулиганье". Та была новая, но на одном рукаве уже появилось немного крови из носу.

Другие мамы и детишки стояли и болтали друг с другом.

Очередь тянулась долго-долго. Полиции вокруг было не видать.

Пока они стояли, мамуля рассказывала, что если тебе захочется стать первым человеком, который взойдет на борт самолета, и если хочешь лететь с домашним питомцем — то вы запросто можете и вместе. Авиакомпании обязаны позволять сумасшедшим держать своих зверей на руках. Так говорит правительство.

То была очередная порция жизненно важной информации.

Стоя в очереди, она дала ему несколько конвертов и наклеек с адресами, чтобы клеить на них. Потом дала несколько купонов и писем, чтобы обернуть те и положить внутрь.

— Берешь, звонишь людям из авиакомпании, — рассказывала она. — И говоришь им, что тебе нужно захватить "успокоительное животное".

Так их на полном серьезе и называют авиалинии. Это может быть собака, обезьяна, кролик, но ни за что не кот. Правительство не считает, что коты могут кого-то успокаивать.

Авиакомпания не может потребовать тебя доказать, что ты сумасшедший, сказала мамуля. Получилась бы дискриминация. У слепых же не требуют доказать, что они слепы.

— Когда ты сумасшедший, — сказала она. — Твой внешний вид или поступки — вина не твоя.

Купоны гласили: "В счет одной бесплатной порции в "Кловер Инн".

Она сказала, что сумасшедшие и хромые получают места на авиарейс первым делом, поэтому вы с обезьяной окажетесь прямо в начале очереди, — неважно, сколько человек было впереди. Свернула рот на сторону и крепко втянула воздух ноздрей с той же стороны, потом свернула на другую и снова втянула воздух. Рукой все время держалась за нос, трогала его и терла. Потянула за кончик. Понюхала снизу заблестевшие ногти. Посмотрела вверх, в небо, и втянула носом каплю крови. У сумасшедших, сказала она, в руках вся власть.

Дала ему марки, чтобы лизать и клеить на конверты.

Очередь понемногу продвигалась раз за разом, и мамуля попросила, стоя у окошка:

— Дай мне платок, пожалуйста, — передала конверты с марками в окошко и сказала. — Не отправите это для нас по почте?

Внутри зоопарка были звери за решетками, за толстым пластиком, в глубоких котлованах, наполненных водой, и звери в основном лежали на земле, дергая себя задними лапами.

— Нет, ну ты посмотри, — возмутилась мамуля чересчур громко. — Даешь дикому зверю милое чистое спокойное место для жизни, даешь ему много хорошей полезной еды, — сказала. — И вот тебе благодарность.

Другие мамы наклонились и зашептали своим деткам, потом утащили их идти смотреть на других зверушек.

Перед ними гоняли кулаки обезьяны, брызгая струями густой белой дряни. Дрянь стекала по пластмассовым окошкам изнутри. Старая белая дрянь была там же, разлившаяся тонким слоем и засохшая почти до прозрачности.

— Отбираешь у них борьбу за выживание — и вот что получаешь, — сказала мамуля.

Дикобразы кончают так, — рассказывала она, пока они смотрели, — дикобразы скачут на деревянной палке. Точно как ведьма ездит на метле, — дикобразы трутся о палку, пока та не становится вонючей и скользкой от мочи и сока из желез. Когда та начнет вонять достаточно сильно — они ни за что не променяют ее на другую.

Продолжая наблюдать, как дикобраз катается на палке, мамуля заметила:

— Какая все же тонкая метафора.

Маленький мальчик представил, как они выпускают всех зверей на волю. И тигров, и пингвинов — и все они дерутся. Леопарды и носороги кусают друг друга. Малолетнему пидору затея очень понравилась.

— Единственное, что отделяет нас от животных, — сказала мамуля. — То, что у нас есть порнография.

Снова условности, сказала она. И она не была уверена, делает ли это нас лучше животных, или хуже.

Слоны, сказала мамуля, могут пользоваться хоботом.

Макаки могут пользоваться хвостом.

А маленькому мальчику хотелось только глянуть, как выйдет из строя что-то опасное.

— Мастурбация, — сообщила мамуля. — Их единственное средство для побега.

"Пока не придем мы", — подумал мальчик.

Грустные витающие в облаках животные, окосевшие медведи, гориллы и выдры все вздрагивали, их остекленевшие глазки были почти закрыты, и они едва дышали. Усталые лапки у всех напухли. Глаза позаплывали.

Дельфины и киты трутся о гладкие бока бассейнов, сказала мамуля.

Олени трут рога в траве до самого, как она выразилась, оргазма.

Прямо перед ними японская панда расплескала немного своей гадости по камням. Потом медвежонок развалился на спине и закрыл глаза. Его лужица осталась умирать на солнце.

Мальчик прошептал — это грустно?

— Хуже, — ответила мамуля.

Она рассказала про знаменитого кита-убийцу, который снимался в фильме и потом переехал в новый роскошный аквариум, но продолжал творить непотребство со стенками. Владельцы были очень смущены. Все дошло до того, что сейчас кита пытаются освободить.