Новатерра-2. Часть 3. Пришелец

В глазах Алёнки, до того светившихся полным пониманием и абсолютной сопричастностью с чаяниями и нуждами русского пролетариата, сейчас гетман прочитал немой вопрос.

— 'Унтерменш' по-немецки — подчеловек, недочеловек... Вот тебе ещё пример. В нашей стране на определённом этапе стало очень много частных охранников, и едва ли не половина из них по сути своей были обычными сторожами. Раньше, во времена СССР, под сторожем автоматически подразумевался либо замшелый пенсионер, либо инвалид, либо хронический бездельник. Да так оно и было в большинстве случаев. Почему прежде набирали таких сторожей? Да потому, что у социалистического предприятия не было хозяина-собственника. Директору в те времена, по большому счёту, было до лампочки, обокрадут его хозяйство — склад, магазин, ателье, завод, контору — либо нет. Его личный доход меньше от этого не становился. А для того, чтобы отчитаться перед начальством и милицией по факту кражи или ограбления — дескать, да, охрана была, но не смогла противостоять подлым расхитителям социалистической собственности, — хватало немощной старухи на восьмидесяти рублях в месяц. Зато для частника сохранность имущества — основа всего и вся. Ведь это его личное имущество! Вот тогда-то и возникла всеобщая потребность в настоящих охранниках — молодых, здоровых, крепких, тренированных, честных, решительных, владеющих оружием и имеющих право на его применение. Их задачей стало не столько, как в случае с бабушкой-сторожихой, посвистеть для порядка в свисток и дать в милиции показания по поводу состоявшейся кражи, сколько этой самой кражи не допустить. Работа охранника более или менее неплохо оплачивалась, к тому же между сменами оставляла достаточно свободного времени для личных дел или второй работы, а значит, стала престижной. Каюсь, и я прошёл через неё...

— Ты?! — удивленно воскликнула Алёнка.

— Я, малыш, я. А что тут удивительного?

— Но ты же служил в армии!

— Да, служил. Однако за беспорочную службу мою государство платило столько, что ежемесячного жалованья и всех прочих выплат хватало мне на то, чтобы, во-первых, оплачивать жильё и, во-вторых, относительно досыта кормить семью в течение недели-двух, а после — как во время Великого Поста. Всё! Никакой тебе новой машины, обстановки в дом, стильной одежды, подарков, развлечений, путешествий.

— Знаешь, как Серёжа говорит? Нету денег — иди и воруй!

— Твой Сережа наговорит!.. Мародерствовать и воровать я не умею и принципиально никогда этим не занимался, взяток не брал — вернее, мне их попросту не предлагали, — денег или подарков у родителей своих солдат не вымогал. Каюсь, иногда не платил в кабачке, хозяином которого был дедушка моего бойца. Вот и в последний вечер перед Чумой мы... — гетман прервал нравоучение и несколько секунд молчал. — Все мои сослуживцы так или иначе подрабатывали, в основном как раз ночными охранниками, то есть сторожами. Ну, и я тоже.

— И что ты охранял?

— Хм, — Александр многозначительно ухмыльнулся. — Охранял я, малыш, салон красоты.

— Хи-хи! С красивыми девушками, да?

— Не знаю, наверное, бывали там и красивые... Только бывали они в салоне днём и вечером, а я приходил на ночь.

— А почему уволился оттуда?

— Не я уволился, меня уволили. Видишь ли, идеальный охранник должен обладать пятью главными качествами: быть тупым, нелюбопытным, отважным, дисциплинированным и беспощадным с расхитителями хозяйского имущества.

— Я поняла, почему тебя уволили! — воскликнула Алёнка. — Ты же не тупой.

— Не угадала, девочка, — вздохнул Александр. — С тупостью-то у меня как раз всё было в порядке. Подкачала трудовая дисциплина. Я ведь командовал парашютно-десантным батальоном, и на моё гвардейское подразделение, а значит, в первую очередь, на меня самого, с завидной регулярностью сваливались разные проблемы и задачи от командования — то полы в казарме выскоблить, то врага наголову разбить, то вытащить солдата из милиции, то боевые машины срочно перекрасить в оранжевый цвет...

— А зачем именно в оранжевый? — не уловила горькой иронии Алёнка. — Для красоты?

— Эх, ты, молодо-зелено! При чём тут красота?! В армии всё целесообразно и подчинено успешному выполнению боевой задачи. А главная задача воздушно-десантных войск — захват плацдармов в тылу противника. Представь, что воевать пришлось бы, например, в апельсиновых садах Испании. Или прямо на Солнце. Оранжевый цвет — идеальная маскировка!

— На Солнце?!..

— Ай, брось, не 'тормози', шучу я! Как умею... Если серьёзно, то нередко приходилось пропадать на службе сутками напролёт. Один раз я не вышел в ночную смену, второй, а на третий прогул шеф, директор охранного предприятия, кстати, мой бывший сослуживец, сказал — хороший ты, мол, парень, Саня, но...

— И как же ты жил потом?

— Хреново жил. Как все. По крайней мере, многие... Кушал макароны по-русски.

— Это как? По-флотски — знаю, а по-русски...

— Это макароны с хлебом... Отдыхал в пригородном лесу. Путешествовал по Кавказу, Балканам и Средней Азии. С автоматом вместо фотоаппарата... Бензин для старенькой своей 'девятки' сливал из служебных грузовиков. Это — к слову о 'не воровал'... По редким выходным разорялся на мороженое и конфеты детям. 8 Марта и ко дню рождения дарил жене цветы и какую-нибудь безделушку. Например, электробритву. А она мне — фен...

Гетману показалось, что он тонко пошутил, но Алёнка ни то что не улыбнулась, наоборот, стала исключительно серьёзной.

— Извини, па, что перебиваю. Хочу задать тебе нескромный вопрос. Можно?

— Попробуй, раз хочешь. Постараюсь как-нибудь перетерпеть твою нескромность.

По выражению лица Алёнки он без труда прочёл вопрос — о первой его семье, трагически погибшей двенадцать лет назад, Тем Самым Утром... Так уж сложилось, что они за два минувших месяца ни разу откровенно и подробно не поговорили на эту тему. Девушка явно стеснялась её затрагивать — она вообще отличалась гипертрофированным чувством такта, — в сердце же гетмана воспоминания о Катастрофе и потерях того памятного Дня до сих пор вызывали ноющую боль. Нет, не зря учил античный философ: отдели Прошлое от Настоящего, иначе в пропасти меж ними потеряешь самого себя!..

— Ну-ну, я слушаю, дружище! — подзадорил он замявшуюся девушку. — Что за вопрос?

— Па, скажи... ну... она была красива?

— Она — это моя первая жена?

— Да, — прошептала Алёнка, опустив веки и сомкнув пушистые ресницы.

— Как тебе сказать... по-своему, конечно, да.

— Ма красивее?

Девушка немного осмелела. Разговор пошёл! Ведь самый трудный шаг — именно первый.

— Да, малыш, Алина красивее. Но, опять же, по-своему. Вернее, по-моему... Красота — это всегда очень относительное понятие. Всеобщего её идеала быть не может априори. Вывод о красоте конкретного человека — это ведь не подсчёт на бумажке всех его плюсов и минусов, как то, скажем, прямая спинка носа, овальный подбородок, брови вразлёт, уши в раскоряку, ноги от этих самых ушей. Признание человека красивым — результат глубоко личного подсознательного суммирования наших впечатлений, с этим человеком связанных. Ты видишь первого встречного, слышишь его голос, вдыхаешь запах, ощущаешь его прикосновение при рукопожатии. Память подсказывает тебе сходные образы из прошлого и связанные с ними эмоциональные картины — может быть, даже не твои, а твоих прапрабабушек и прапрадедушек, передавшиеся тебе в наследство с генами.

— Как это, па?

— Очень просто, малыш. Например, грудь молодой женщины всегда прекрасна, она влечёт любого человека, вне зависимости от пола и возраста. Почему? Потому, что это безусловный рефлекс, заложенный в нас многими тысячами поколений предков, ибо молоко матери, проистекающее из груди, — наш первый продукт питания, основа будущей жизни. Или, допустим, природное отвращение человека к змеям...

— Бр-р! — поёжилась Алёнка.

— Вот-вот, и я же о чём!.. Есть рефлексы и более позднего происхождения. Говорят, в русского человека со времён монголо-татарского ига и алчного Крымского ханства заложено настороженное отношение к людям с жёлтой кожей и раскосыми глазами. Хотя лично в себе я, например, подобного не замечал... Одни и те же типы лиц, фигуры, модели одежды, даже её цвета у разных людей вызывают разные ассоциации, то есть чувственные взаимосвязи, сравнения с какими-то иными образами, представлениями или идеями. Как раз об этом мы с тобой сегодня уже говорили. Вот, скажем, тебе нравится красный цвет?

— Вообще-то, да, — секунду поразмыслив, ответила девушка.

— Между тем твой ненаглядный 'братан' Серёжа на дух его не переносит.

— Правда?!

— Век мне свободы не видать!

— Хи-хи! А почему, па?

— Потому, что в том окружении, в котором он вращался до Чумы, — среди так называемого криминального элемента, — красный цвет всегда считался 'западло', то бишь неприемлемым. Больше того, вывод о красоте представителя противоположного пола всегда зиждется на сексуальном влечении, а это самая глубинная область Подсознательного, это формировавшийся на протяжении миллионов лет безусловный рефлекс подыскания подходящего партнера для продолжения рода, и можно только предполагать, какие критерии оценки при этом доминируют...

Гетман не заметил, как увяз, словно в болоте, в отвлечённых рассуждениях и, к счастью, пусть не слишком вовремя, но всё же спохватился. Ведь термины 'критерий' и 'ассоциация', которые к тому же 'доминируют', отнюдь не предназначены для слуха юной возлюбленной. Не приведи Господь, ещё немного, и в ход пошли бы 'корреляция', 'метемпсихоза', 'либидо' и 'парадигма'. Гетман-то Разумовский, а не какая-нибудь бестолковая недоучка Мазепа!

Мало того, на губах Алёнки всё яснее проступала ироничная улыбка. Соплюха явно понимала — он уходит от ответа на прямой вопрос.

— Хм, да, вот так! Что же касается моей первой жены, то... Она была, ну, скажем, довольно миловидной шатенкой моего примерно роста, чуть пониже, средней комплекции, достаточно эффектной...

— Прости, па, — перебила девушка, — но ты говоришь о ней, как... ну, как будто о совершенно чужом человеке.

— Чужом? Да так оно и есть, — вздохнул гетман. — Вернее, так оно и было... Мы, видишь ли, хм, скоропостижно расписались с нею, когда я был ещё курсантом. И очень скоро выяснилось, что встречаться вечерами, да и то не каждый день, это одно, а жить семьёй — совсем другое. Не было у нас, как оказалось, ни любви, ни человеческого влечения друг к другу, ни взаимных интересов, кроме детей и чисто житейских проблем — купить хлеба, припасти картошки, оплатить свет, отремонтировать утюг... Просто, понимаешь ли, на определённом этапе жизненного пути мне стало удобно проводить ночи у неё, а не в курсантском общежитии, по сути — той же казарме. Ей же потребовалось срочно выйти замуж, чтобы не выглядеть в кругу подружек белой вороной. В основе брака, девочка моя, часто лежит не любовь, а жлобский расчёт.

— С Алиной было иначе?

— Абсолютно! Я это понял сразу, как только её увидел. И тебя — тоже.

— Но я ведь не твоя жена...

— Не надо слов! — оборвал её гетман. — Время всё расставит на свои места, — а про себя добавил: 'Если оно вообще у нас есть, это самое Время'...

— Да, па, прости... А как её звали?

— Мою первую супругу? Я ведь говорил когда-то.

— Я забыла, — опустила глаза Алёнка.

— А вот и врёшь! — усмехнулся гетман. — Причём врёшь, совершенно не умея этого делать... Родители дали ей имя Маргарита, а я звал, по настроению, то Риткой, то Ритулей, то Марго, иногда — Пумой.

— Пума — это ведь большая дикая кошка, да, па?

— Пума — это ещё и фирма по производству спортивной амуниции. Название её по-английски писалось так...

Он наклонился, подобрал сухую ветку и начертал на земле Puma. Но Алёнке явно уже было не до этого.

— А деток? — несмело прошептала она.

— Деток... Сына звали Георгием, или просто Гошкой, а доченьку, младшую его сестру... Попробуй угадать с одной попытки!

— Я... я... я не знаю, — растерялась юная красавица.

— Да Алёнкой ее звали, чего уж там гадать...

Гетман надолго замолчал. Девушка глядела на него, тепло и мягко улыбаясь, но в то же время на глазах её поблескивали слёзы.

— Фатум эст... — наконец глухо процедил он сквозь зубы.

— Что, па?

— Это судьба...

— Она умерла?

— Она погибла. Её убил своими руками старший брат, тот самый Гошка.

— Боже!..

— При чём тут Боже?! Хотя, конечно, в чём-то... В том не было вины Георгия, он, как и половина человечества, заразился чумной инфекцией и сошёл с ума. Я видел эту дикую расправу, но не успел помешать... И Марго погибла. Её застрелил свихнувшийся сосед. И снова я не успел помешать, — гетман бросал короткие, отрывистые фразы, будто рубленые топором на плахе. — Дом горел. На лестницах дрались люди и чумные. Сын исчез. Марго несла труп дочери. Я выходил из подъезда первым. За мной — Марго. Сзади прикрывал Док. Мы жили в одном доме. На разных этажах. У него тоже все погибли... Дверь заклинило. Я выбил её. И выскочил прямо на ствол охотничьего ружья. Почему-то запомнил ружьё. Вертикалка. Сверху гладкий ствол. Нижний — под винтовочный патрон. У меня был пистолет. И острая лопатка... Я воевал. Я вырос на улице. Я занимался рукопашным боем. Я был опытным бойцом! Это не всегда хорошо. У меня сработал инстинкт самосохранения. Сначала спасти свою жизнь. Потом — всё остальное... Я припал на колено. Как сейчас помню, на левое. И только потом выбросил вперёд лопатку. Под приклад ружья. Прямо в горло чумному. Через какой-то миг... Но его хватило. Этого мига. Для одного выстрела. Прямо в лоб. Она не мучилась... А потом мы бежали. В дом ударил ракетами военный самолет-штурмовик. Они все остались там. В братской могиле. И Марго. И Гошка. И Алёнка...

— И я...

— И ты. Это судьба... — механически, не думая, закончил удручённый гетман. И тут же спохватился. — Ты! При чём здесь ты? Судьба, малыш, в том, что тебя тоже зовут Алёнкой, вот и всё. Всё! Всё у нас будет хорошо, девочка, если только на мир наш не обрушится новая Чума. Но даже если это случится, поверь, мы найдём против нее лекарство. Обязательно найдём! Очень скоро найдём...

Алёнка задумчиво глядела на него, а он не мог понять, то ли улыбка подрагивает на её губах, то ли из глубин обречённого естества рвётся наружу вопль отчаяния. Она чувствует. Она всё чувствует. Она что-то конкретно чувствует, тут уж — к гадалке не ходи! Насчёт самой себя... Вот ведь где собака зарыта! Вернее, геморрой...

Александр крепко обнял девушку и с минуту молчал.

Как вдруг она буквально взвыла:

— Па-а-а-а!!!

— Что, моя прелесть?! — он отстранился. — Я сделал тебе больно?

— Па, змея!!!

Ну, так что, казалось бы, змея — да и змея?! Тоже ведь тварь Божья, вполне имеющая право на существование.

Кто-то относится к гадам ползучим именно так, то есть наплевательски.

Кто-то их побаивается.

Кто-то, обуянный страхом, бежит сломя голову либо, наоборот, впадает в кататонический ступор.

Но то простолюдины. Великие люди — совсем иное дело!