Та же история, когда дело доходит до уничтожения ядерных боеприпасов. В договоре по каждой ракете определено, где дырки в сопле вырезать, где просверлить баки с горючим и так далее, чтобы она считалась уничтоженной. То же и с лодками.
Из них полностью вырезают ракетные отсеки, вытаскивают шахты, выкладывают на пирс. А потом приезжает комиссия, все фиксирует, пересчитывает, при ней же все это распиливают и отправляют в народное хозяйство на металлолом. Но так было у нас, потому что мы строго следовали каждой позиции договора. Американцы же наших наблюдателей к таким операциям и близко не подпускали, мол, сами разберемся. Вот тебе и паритет..."
А потом была торжественная часть, выступление со сцены очередного главкома ВМФ о нынешней мощи нашего подводного флота, и довольно явственно прозвучавшая из зала нелицеприятная реплика на этот счет, одного из убеленных сединами адмирала со звездой Героя Советского Союза на груди.
Ну а затем, как водится, праздничный концерт и фуршет, на котором пили за подводный флот России. Вернее то, что от него осталось.
"Чужой голос"
И раз, и раз, и раз! — командует шагающий сбоку старпом, придерживая рукой висящий на боку кортик. Выстроенные в колонну по четыре, облаченные в парадную форму и с офицерами во главе, мы входим под высокие своды пятидесятого цеха и останавливаемся неподалеку от громадины ракетоносца, покоящегося на монолитных, установленных на рельсах тележках.
Здесь же, ближе к центру, группа сияющих золотом мундиров адмиралов и гостей из Москвы, а на смотровых площадках заводские специалисты и флотский оркестр, с блестящими на солнце трубами.
Обстановка торжественная и напряженная. Предстоит спуск на воду атомохода нового поколения, превосходящего по техническим характеристикам и мощи все западные образцы.
Спустя некоторое время церемония начинается. Подойдя к микрофону, Главком ВМФ произносит торжественную речь и поздравляет присутствующих со столь знаменательным событием. После него выступают директор завода и генеральный конструктор ЦКБ "Рубин", спроектировавший корабль.
Затем, по установленной традиции, нашему командиру вручают бутылку шампанского и, широко размахнувшись, он мечет ее вверх, в боевую рубку. Бутылка разлетается вдребезги, шампанское орошает металл, и мы облегченно вздыхаем — хорошая примета.
А колеса удерживаемых стальными тросами тележек, повинуясь команде незримого оператора, начинают медленно вращаться, монолит ракетоносца плавно скользит по уходящим в море рельсам и, раздвигая воду, гонит перед собой громадную волну. Одновременно с этим воздух оглашается звуками меди оркестра, нашим громогласным "Ура!" и ликующими криками заводчан.
После этого к величаво застывшему на поверхности крейсеру подходят два портовых буксира и торжественно влекут его к причальной стенке.
Через несколько минут он швартуется и на корабле заступает первая лодочная вахта.
Торжественная часть закончена, начальство и гости убывают на банкет, а мы строем возвращаемся на плавбазу. Там нас ждут праздничный обед, спортивные соревнования и фильм. Перед этим замполит вручает каждому по расплющенному металлическому, рублю, заранее уложенному на рельсы, по которым спускался корабль. На добрую память.
А после отбоя, лежа в подвесных койках в кубрике и слушая по транзисторному радиоприемнику группу "Битлз", мы слышим сообщение английской радиостанции "Би-би-си": "Сегодня в Советском Союзе, в городе Северодвинске, спущена на воду новая атомная подводная лодка класса "Дельта".
"Подарок"
— Смир-рна! — раздается команда с высокой рубки ракетоносца и мы, втянув головы в спасательные жилеты, замираем на надстройке.
А по пружинящему трапу, один за другим, на борт поднимается группа людей.
Впереди, с видом хозяина, блистая золотом погон и фуражки, следует приземистый Главком ВМФ Горшков, за ним, ответственный за оборонную промышленность, пока еще секретарь ЦК КПСС Устинов, с генеральным конструктором нашего проекта академиком Ковалевым и командующим Северным флотом Егоровым, а позади целая толпа генералов и адмиралов из Москвы.
Как только нога Главкома ступает на борт, следует команда "Вольно!" и гости, с опаской ступая по узкому обводу, поочередно исчезают в зеве рубочной двери.
Затем, повинуясь очередным командам, мы разбегаемся по надстройке, отдаем швартовы и крейсер, высоко взметая гейзеры воды по бортам, медленно отходит от причала. Как только он оказывается на фарватере, к кораблю подходят два пыхтящих буксира и влекут его к выходу из залива.
Сегодня у нас знаменательный день. Испытания корабля прошли успешно, государственной комиссией подписан приемо — сдаточный акт и наша "Мурена" вошла в состав действующего Флота СССР. А до этого, почти год, мы болтались в морях, выполняя многочисленные, предусмотренные программой испытаний действия, включая глубоководное погружение, торпедные атаки и ракетные стрельбы по Новой Земле.
За сутки до выхода весь экипаж переоблачили в новенькие "РБ" с белыми воротничками, а швартовая команда загрузила в лодку пару ящиков армянского коньяка и оленью тушу. Особой робости перед начальством мы не испытываем, поскольку за время испытаний лодку посетили многочисленные военпреды, крупные спецы из закрытых "почтовых ящиков" и даже начальник Генерального штаба Куликов, в сопровождении многочисленной свиты.
Выведя крейсер на большую воду, буксиры дают прощальные гудки и исчезают в синеве моря. А мы, приготовив надстройку к погружению, покидаем ее и спускаемся вниз.
В центральном посту, напротив командира, стоит Устинов в окружении "гостей" и о чем-то с ним беседует. Стараясь не шуметь, скатываемся по поручням трапа на среднюю палубу и разбегаемся по отсекам.
Мы, с командиром БЧ, капитан-лейтенантом Пыльниковым и старшиной команды Олегом Ксенженко, направляемся в первый, где нас встречает расхаживающий по торпедной палубе Саша Порубов.
— Ну как, все нормально? — интересуется он.
— Порядок, — отвечает Олег, стаскивая с широких плеч спасательный жилет, а Сергей Ильич, проделав то же самое, сует жилет мне и удобно устраивается в своем кресле.
Потом зажигается красный огонек "каштана" и из него доносится — "отбой боевой тревоги. Первой смене на вахту заступить!"
Ксенженко докладывает о заступлении, а капитан-лейтенант оживляется, удовлетворенно хмыкает и со словами "я в центральный" — покидает отсек.
Оставшись одни, мы гадаем, сколько времени продлится выход и вспоминаем случай, который произошел при посещении корабля начальником Генерального штаба. Тогда одного из сопровождавших здорово ушибло переборочным люком, когда он неосторожно сунулся в наддутый воздухом отсек.
Наш разговор прерывает звяк трапа позади и из люка возникает голова в генеральской фуражке.
— Это какой отсек? — интересуется она.
— Первый, — отвечает Олег, и мы вскакиваем со своих мест.
Голова недовольно крякает и исчезает, а мы переглядываемся и едва сдерживаем смех.
— Видать заблудился, спустись, посмотри, — бросает мне Ксенженко, и я направляюсь к люку. Генерала в отсеке нет, но на всякий случай осматриваю выгородки компрессора, штурманского лага и акустическую яму, в которую как-то свалился один из военпредов в море. Не удовлетворившись этим, перебираюсь во второй отсек и вижу стоящего у ведущего наверх трапа, облаченного в белую курточку Славку Гордеева. На время посещения гостей, их с Витькой Допиро поставили вестовыми в офицерскую кают-компанию.
— Ты тут генерала не видел?
— Видел, — кивает головой Славка. Вышел от вас и пошел в третий.
— А чего тут торчишь?
— Я на стреме, — приблизив ко мне лицо, заговорщицки шепчет Славка и озирается по сторонам. Там, — тычет он пальцев вверх, — Витька шинели примеряет.
— Какие еще шинели? — не понимаю я.
— Всякие, — хмыкает Славка. Можешь взглянуть, только мигом.
Я быстро взбегаю наверх, заглядываю в открытую дверь кают-компании и шарахаюсь назад. Там, отражаясь в зеркалах, невозмутимо расхаживает Допиро в адмиральской шинели и напяленной на голове фуражке с позументами.
— Ну как? — ухмыляется он, видя мое замешательство. — Давай, надевай генеральскую, — и кивает на стоящую в углу вешалку, где красуется еще десяток.
— Сними, дурак, — шиплю я, представляя, чем все это может кончиться.
Но Витька только отрицательно вертит башкой и грозно пучится в свое начальственное отражение.
— Ну и хрен с тобой, — ретируюсь я из кают-компании, от греха подальше.
— Что, не нашел генерала? — спрашивает Ксенженко, когда я поднимаюсь на верхнюю палубу.
— Не, — отвечаю ему, не нашел, — и пробираюсь к себе на левый борт.
А еще через пару часов, походив по морю переменными галсами, мы возвращаемся назад.
Совершив морской круиз и отобедав, высокие гости остаются довольны и сойдя на причал, фотографируются с экипажем на память. А еще оставляют от себя подарок — армянский коньяк. Они предпочли пайковое вино.
"Вредная привычка"
— Держи, — говорит Олег и протягивает мне извлеченную из нагрудного куртки "РБ" сигарету.
Я беру ее, с вожделением нюхаю и осторожно прячу в свой.
Дело в том, что мы уже почти месяц болтаемся в море и испытываем острый дефицит курева. Выход планировался на пару недель, но потом с берега поступило радио — принять на борт дополнительную группу прилетевших из Ленинграда специалистов и задержаться еще на две. Этих самых специалистов, с аппаратурой звукоподводной связи, на лодку доставил эсминец, который теперь крутится где-то наверху, а мы ползаем в глубине и периодически вступаем с ним в контакт.
Сигареты у экипажных курильщиков закончились несколько дней назад, и этим сразу же воспользовалась сдаточная команда. Ушлые работяги стали менять свое курево на пайковую воблу. Для начала одну сигарету за воблу, а потом одну за две. Налицо был форменный грабеж, но деваться было некуда. Вскоре все выкурили, а хотелось еще.
Дошло до того, что сигарету для командира искали по корабельной трансляции.
Мне же в этом плане повезло. Некурящий старшина команды достал где-то пачку "Опала", придержал ее и теперь дважды в сутки, после вахты, выдавал мне по сигарете.
В первый день, по глупости, я пытался употребить их в корабельной курилке, но всякий раз там неизбежно возникали страждущие, желанная сигарета шла по кругу и только усиливала табачный голод.
Теперь же была глубокая ночь, лодка шла в надводном положении, и я решил предаться пагубной страсти, укрывшись в рубке.
Пожелав Олегу спокойной вахты, напяливаю на себя ватник и спускаюсь на нижнюю палубу. Затем, тихо провернув кремальеру переборочного люка, перебираюсь во второй, а оттуда в третий отсек.
Поднявшись по трапу в центральный, прошу у скучающего в кресле помощника командира "добро" выйти наверх, и тот благосклонно кивает головой. После этого, я сопя карабкаюсь по восьмиметровой шахте входного люка и достигнув верха, прислушиваюсь.
В полумраке стылой рубки тишина и только на мостике изредка перебрасываются словами вахтенный офицер и боцман.
Я переступаю высокий комингс люка, отхожу чуть в сторону и, пристроившись за выдвижными, извлекаю из кармана вожделенную сигарету. Затем чиркаю спичкой, пряча огонь в ладонях, прикуриваю и с наслаждением затягиваюсь. Дымок приятно щекочет ноздри, башка кружится и я от умиления прикрываю глаза.
А когда открываю, рядом две рожи — Сереги Свеженцева и Витьки Иконникова.
— Дай дыхнуть, — шепчет Серега. И мне, — сглатывает слюну Витька.
Весь кайф обламывается, я делаю еще пару затяжек и сую сигарету Витьке.
Потом огорченно вздыхаю и лезу вниз.
А через несколько дней мы возвращаемся в завод, горя нетерпением искурить все, что продается в тамошних киосках.
Первый, кто встречает лодку на причале — наш интендант, остававшийся на берегу по делам.
— Как это, курево кончилось? — удивляется он, поднявшись на борт. Такого не может быть. В моей каюте, в рундуке, целый ящик "Орбиты".
"Когда усталая подлодка..."
— Боевая тревога! По местам стоять к всплытию!
За дверью топот ног, доклады из отсеков и чмоканье аварийных заслонок.
Потом рев сжатого воздуха в балластных цистернах, дрожание палуб и непередаваемое ощущение полета.
Натянув на себя канадку и прихватив пилотку, я выхожу из каюты и направляюсь в центральный. Позади три месяца боевой службы и Северная Атлантика.
Накануне интендант выдал всем офицерам и мичманам причитающуюся за поход пайковую икру, воблу и шоколад, утром на крейсере провели последнюю большую приборку — все готово к встрече с берегом.
— Приготовиться к вентиляции отсеков! — разносится по кораблю. Вахтенные отдраивают переборочные люки, стопорят их крюками и возвращаются на боевые посты.
Затем возникает утробный гул, и лодку наполняет пьянящий запах моря.
В центральном гуляют сквозняки, а у пультов в креслах, нахохлившись сидят механик с помощником и вожделенно поглядывают на открытый входной люк.
— Давай со мной, — делаю знак помощнику, но тот только разводит руками и вздыхает.
Уцепившись руками за поручни, я карабкаюсь наверх, к далекому голубому пятну и через минуту оказываюсь в рубке. К гулу вентиляции примешивается еще какой-то шум, и я не сразу понимаю, что это плеск волн. Со стороны расположенного чуть выше впереди мостика доносятся негромкие голоса, и я поднимаюсь туда.
На мостике, рядом со стоящим на руле боцманом и вахтенным офицером, замкомдива и командир с заместителем. А в слепящей синеве моря, два идущих к нам буксира.
— Швартовную команду наверх, — бросает командир вахтенному офицеру и на надстройке появляются облаченные в спасательные жилеты фигуры. Они споро отбрасывают люки упрятанных в корпус вьюшек, поднимают кнехты, отваливают "утки" и вооружают шпили.
А буксиры между тем подходят все ближе, приветствуют нас гудками и пристраиваются по бортам. Затем они влекут крейсер в сторону возникающего в туманной дымке залива и мы следуем по его фарватеру, вдоль скалистых, с многочисленными фьордами берегов. Сопки на них уже зеленеют первой зеленью и оттуда доносятся разноголосые крики птичьих базаров.
— Хорошо то как, — щурит глаза замполит, и мы с ним закуриваем.
Через полчаса корабль входит в одно из ответвлений, за которым возникает обширная бухта.
Базовый тральщик разводит боновое заграждение, и крейсер величаво втягивается на рейд. На противоположном его конце пирсы, с застывшими у них черными телами ракетоносцев, плавкраном и серебристыми ангарами в рабочей зоне, слева казарменный городок на берегу, а справа, в сопках, крыши многоэтажных домов поселка.
На одном из пирсов, со стоящими у КДП "Волгами" и "УАЗами", встречающее лодку начальство, а на ближайшей к базе сопке, на самом верху, небольшая группа женщин и детей.
— Ты смотри, стоят, — ни к кому не обращаясь, бормочет замполит и вскидывает бинокль в сторону сопки.
— Да, стоят, — говорит старпом каким-то необычным голосом и кашляет.
