боялся этого еще сильнее, поэтому и перетянул себя ремнем так, что едва дышал.
— Ты хочешь себе осиную талию? — спросил я, изучая его, — Кажется, на маяке я видел корсет, в этом смысле он немного удобнее, кажется.
Врядли Котенок подозревал о том, что такое корсет, но он все равно вспыхнул и отвернулся от меня.
— Возьми рубашку. Только резать ее я не буду, учти, она мне еще дорога. Если надо, подверни рукава.
С рубашкой получилось неплохо, хоть она и свисала до колен, но смотрелась более или менее пристойно. Котенок, пыхтя, закатал рукава до локтей, отчего на плечах у него появились смешные опухлости. Полы он подобрал и завязал на уровне живота, оставив свисать два хвоста.
Я глубоко затянулся, так, что едва не закашлялся, и стал смотреть в боковой иллюминатор. Он был чертовски, дьявольски, невыносимо красив. Не иллюминатор, конечно. Если б я знал, к чему приведет такая трансформация гардероба, я лучше потерпел бы Котенка в остатках халата. Космос, лучше вообще стараться не смотреть на него... Я не всегда способен контролировать свой организм, а у Котенка может приключиться обморок или инфаркт, если он по мне увидит, что я чувствую... К счастью, он не подал виду, что удивлен моим поведением и, даже более того, почувствовал себя удобно в обновке.
— Извини, по части нижнего белья ничего не могу предложить. Если будет... мм-м-мм... неудобно, оденешь опять халат.
— Нормально.
— Тебе удобно? Это главное. В одежде надо ценить в первую очередь именно это.
— Это не одежда.
— Вот как?
— Это тряпки.
— Вероятно, по вашим представлениям о гардеробе модная одежда должна весить не менее центнера, — проворчал я, несколько уязвленный. Рубашка мне нравилась и я к ней привык, — Если что, твои железяки валяются где-то в шкафу.
— Это доспехи.
— Как скажешь. Но по моему, более рационально будет колоть ими орехи или разделывать рыбу. По крайней мере я никогда не поверил бы, что эти штуки можно приспособить к обычному человеческому телу, если бы не имел сомнительного удовольствия с тебя их стягивать...
Его передернуло. Эта чертова варварская невинность... Я мысленно скривился. Обычное дело — порубить в рукопашной десяток противников или расстрелять в ближнем бою корабль, но стоит одному мужчине раздеть другого — и это чудо краснеет как стыдливая гимназистка. Положительно, варвары почуднее многих неизученных организмов.
В Империи нравы были куда проще, а что касается Герхана, здесь вообще сложно было скомпоновать какую-то группу, которую можно было бы назвать "неприличное" или "приличное". Герхан в этом плане вообще был весьма непонятен. Многие считали его жителей чванливыми и чопорными педантами, другие — невоздержанными и заносчивыми дикарями, третьи — так и вовсе анархистами. Мало кто мог понять и принять основную заповедь Герхана — жизнь для жизни. Жизнь дается нам один раз, это единственное, что мы можем потерять безвозвратно и навсегда. И если так, пройти жизнь надо собой, не отклоняясь по ржавым рельсам выдуманных давно принципов того что считать "правильным", а что нет.
И при этом на Герхане, пожалуй, укоренилось больше всего всякого рода ритуалов, традиций и прочего среди всех человеческих миров. Парадокс, которых у нас всегда было с избытком. Например, любой герханец который считает абсолютно естественным спать с мужчиной, но при этом скорее застрелится, чем придет на прием без меча или не поклонится, являясь в гости к губернатору. Планета абсурдов. Если так, я ее истинный житель.
— Они для боя, а не для... того чтобы... ходить... — кажется, теперь я его немного задел. Котенок редко позволял себе роскошь употребить более трех слов в одной реплике.
— Не вся жизнь — это бой, — возразил я, — По крайней мере у нас.
— Жизнь — это борьба. Ты сам говорить, что борьба — это бой.
— Да, что-то в этом роде...
— На родной планете чтоб жить надо бороться. Там не пьют вина. Тот, кто не борется, жить не долго.
— С кем бороться на родной планете? Хищники?
— Люди.
— Ты хочешь сказать, что у вас есть междоусобные войны? — я даже привстал от удивления.
— Не войны, — он досадливо дернул плечом, — Борьба. Между кланами тоже борьба. Мятежи. Борьба на сопредельных землях. Жизнь — борьба.
Я поймал себя на том, что смотрю сейчас на Котенка как на причудливое и опасное животное, родившееся под светом звезд, которых я никогда не видел. Маленький крокодиленок. Жизнь — борьба... Мог бы я в свои шестнадцать сказать что-то подобное? Я рос в родовом замке, а на Герхане последняя гражданская война миновала так давно, что и дат ее никто не помнил. Родная планета — это дом, самое надежное место во Вселенной, надежней которого ничего невозможно и вообразить. На родной планете не может быть опасностей. Да, дуэли. Или барахлящий двигатель на антиграве. От этого не застрахован никто. Но постоянная опасность — и от тех людей, с которыми живешь рядом... Я потер переносицу. Этого я не ожидал.
— У нас не так, — осторожно сказал я, — У нас родная планета — это дом. Космическая колыбель. Даже имперский высший суд не может просто так протягивать лапы к чужой планете. Люди, родившиеся вместе, до конца жизни будут связаны, ведь это кровное родство, связь...
— Вы трусы и вы слабые.
— Нет. Но каждому человеку во Вселенной нужен дом, место, где он чувствует себя как дома. Знаешь, даже кочевые животные прокладывают путь через те места, в которых они уже были.
— Ваши деньги позволяют вам быть трусами. У нас нет.
— Какие деньги? — я приподнял бровь, — Ты о роскоши что ли?
— Нет. Кислород. Металлы. Почва. Тепло. У вас это есть. У нас этого мало.
— Я понял. Ты говоришь о ресурсах.
— Может быть. Жизнь — борьба.
— Понимаю. Если за пищу и тепло приходится бороться, нет ничего удивительного, что вам тесно на вашей родной планете. Вы летите туда, где людям повезло больше и делаете так чтобы мало всего было у них. Это не самый разумный способ установления баланса, знаешь ли.
— Мы берем то, что принадлежать нам.
— За это вас и отстреливают как собак... Извини, пожалуйста.
Он потерял интерес к беседе, если, конечно, это можно было назвать интересом. Сидел в кресле, немного болтал ногами, не достающими до пола, и внимательно вглядывался в пятна земли, все четче проступавшие вдали.
— Я не хотел тебе обидеть, — сказал я примирительно. Мне хотелось продолжить разговор. Ему надо было с кем-то говорить, хотя бы для того чтобы не задохнуться в собственной желчи, — Приношу извинения.
Он посмотрел на меня с удивлением.
— Извинения нет. Все нормально. Мы враги.
Затянувшись сигаретой, я умудрился обжечь себе губы.
— Млечный путь тебе в глотку и астероид в задницу... — пробормотал я.
На матовом экране радара маленькая точка, только остановившаяся, опять стала выписывать странные кривые.
— Что?
Наверно, я говорил слишком громко.
— А, это так... Не обращай... Зараза!
— Что?
— Скорее не "что", а "кто", — я с раздражением хлопнул ладонью по экрану, — Полюбуйся.
Котенок секунд тридцать смотрел на радар. Точка опять пришла в движение, она курсировала по периметру архипелага, то слегка тускнея, уходя ко дну, то делаясь снова яркой. Курс ее был хаотичен, она могла внезапно остановиться и двинуться обратно или начать кружить на месте.
— Это шнырек.
— Шшшн...
— Шнырек. Животное такое.
Котенок внимательно вгляделся в точку. Наверно, старался представить, как это крошечное пятнышко могло напугать герханца, ведущего такое немалое судно.
— Самое паршивое — молодой, — сказал я со злостью, — Не больше трех месяцев, судя по размеру. Молодые — они самые пакостные. Сонар им до одного места, дури столько, что спокойно могут на судно броситься. Старые умнее, их сонар отпугивает, а эти мозгов не нажили, так еще и голодные. Три месяца под водой все жратвы... Я бы и сам на корабль бросился.
— Шшнырек.
— Угу. На маяке можешь посмотреть, как эту гадость называют ученые. Мы их называем шнырьками. Они такие... Шныряют по океану туда-сюда, тупые куски протоплазмы. Что такое амеба знаешь?
Он покачал головой.
— Примитивный одноклеточный организм, на кляксу еще похожа. Био-робот с простой программой питание-размножение. Никаких приобретенных рефлексов, никакого общения. Плывет, потом жрет, потом снова плывет, потом дохнет. А это как огромная амеба, мозгов примерно столько же, а вот дури столько, что танк спрессовать может. Какая-то там невероятная плотность поверхностного натяжения или что-то такое... На маяке, в общем, посмотришь.
— Большой?
— По их меркам крошечный. Одна десятая катера, не больше. Утопить нас он, конечно, не сможет, но если прицепится и оторвет часть обшивки, воды мы нахлебаемся прилично. До дома несколько часов.
— Убей его, — сказал Котенок, пожав плечами.
— Я не брал с собой оружия. Не резаком же его... Логгер и ружье старика на маяке.
— Не взял оружия... — он презрительно скривил нос.
— Я не беру с собой оружия там, где нет опасности. Конечно, я могу скинуть пару кило аммонсипала, но тогда мы поглушим рыбу, а ее здесь много. Кроме того, на звук взрыва и запах мяса тут же заявятся все окрестные шнырьки. Каннибализм у них — обычное дело. А против десятка шнырьков придется развязывать настоящую подводную войну. Нет, взрывать я его не буду.
Котенок пожал плечами.
— Подведу на самом малом ходу катер к западной оконечности острова, шнырьки реагируют на те объекты, которые быстро перемещаются. Подкараулим время, когда он уйдет на другую сторону архипелага и рванем. Ты же любишь риск, да?
— Это не риск.
— Шнырек может броситься и на человека, особенно если тот делает быстрые движения. Подныривает под него, поднимается и превращает в паштет. Очень неприятно, я думаю.
Котенок сглотнул слюну, но напуганным не выглядел. Черт возьми, он и не должен выглядеть напуганным. Тот, кто рухнул с орбиты в сумасшедшем, неслушающемся модуле, не испугается какой-то большой амебы.
— "Мурену" я оставлю метров за пятьдесят, не хочу рисковать. Спустимся по канатам и в сторону острова... Главное — плыть быстро, он может и опомниться.
— Я не умею плавать.
— Проклятье, — я вздохнул, — Забыл.
— Я ждать. Тут.
— Нет уж, ты сам рвался ступить на землю, я тебя на этом корыте не оставлю. Будешь держаться за мою шею. Только сильно, не сорвись. Доплывем за десять секунд.
— Не буду.
Я потер лоб.
— Да, я помню, что у тебя есть некоторые предубеждения против мужских объятий...
— Имперская сволочь!
— Все "сволочь" да "сволочь", — проворчал я, — Определенно надо заняться твоим языком. Ругаешься как юный юнкер... Никто не заставляет тебя страстно ко мне прижиматься. Просто держись за воротник! В этом нет ничего такого. Ведь нет?.. Я буду плыть осторожно.
— Не буду.
Архипелага мы достигли через полчаса. Я, как и рассчитывал, осторожно пустил "Мурену" вдоль побережья самого большого острова, с западной его стороны. На остров это было похоже весьма условно — просто земляной горб, торчащий из непрозрачной воды как спина гигантской черепахи. Врядли в нем было больше трех сотен шагов в длину, поднимался же он от силы на метр над уровнем воды. Из растительности здесь была совсем небольшая рощица деревьев, тонких, с уже распустившимися, но некрасивыми листьями, оставлявшими впечатление мятых. В высоту они не превышали человеческого роста, но тень давали значительную из-за раскидистости своих миниатюрных крон.
"По крайней мере будет, куда прятаться от солнца, — подумал я всматриваясь, — Ага, вот и наш красавец".
"Красавец" обосновался в сотне метров к югу, почти у кромки воды. Я видел клубящуюся тень его медузоподобного тела, время от времени поверхность воды едва заметно вздрагивала, когда он шевелился. Подробностей я не рассмотрел, да и не пытался их увидеть. С расстояния шнырек выглядел настораживающе, но не очень опасно. Он был
из породы тех существ, чьи действия страшнее внешнего вида. Я бы предпочел охотнее повторить спуск Котенка с орбиты, чем проплыть над этой обсидиановой, неторопливо копошащейся тушей.
— Судя по всему, он размером с антиграв, — вслух подумал я, — Было бы при мне ружье, я бы попытался его хотя бы отпугнуть. Ладно, посмотрим. Долго он здесь висеть не станет, сейчас пойдет дальше. Придется нам хорошо поработать ногами. Врядли когда он узнает, что мы не рыбы, будет сильно разочарован.
— Я тут, — напомнил Котенок.
— Уффф. Не ерепенься, я буду очень осторожен.
— Я тут.
— По-моему, ты просто боишься!
— Я не боюсь.
— В конце концов в таком возрасте — бояться шнырька вполне допустимо. Знаешь, я видел, как взрослые люди с офицерскими погонами при его виде седели за неполную минуту. Я действительно слишком многого от тебя требую, извини.
— Я не боюсь! — Котенок попытался состроить самое зверское выражение лица, но у него не очень-то получилось, разве что лоб пошел складками, — Я воин!
— Ну да. А я император... — буркнул я себе под нос, — Ладно, кажется я придумал, как нам сделать.
Я заглушил двигатель и отдал оба якоря. "Мурена" как уставшее от долгого пути животное, довольно закачалась на тихой волне, мурлыча остывающим мотором.
Котенок посмотрел на меня без особого интереса на лице, но все же с некоторой заинтересованностью.
— Спасательный бот. Вылетело из головы... Он, конечно, маловат и без двигателя, но как-нибудь доплывем. Черт, никогда не думал, что воспользуюсь этой игрушкой. Жди здесь.
Спасбот был на месте, я подтащил эту тяжелую красную капсулу размером с хороший пивной бочонок к борту.
— Где эта сволочь? — крикнул я Котенку. Тот приник к экрану.
— Там! — он махнул рукой на восток, — Далеко!
— Ну и отлично, — я сорвал рукой пломбу, рванул шнур и кинул капсулу за борт. С громким шипением она стала набухать еще в воздухе, быстро увеличиваясь в объеме. Через пять секунд на воде покачивался красный бот почти круглой формы, с толстыми резиновыми бортами.
— Найди веревку! — сказал я Котенку, — Я на камбуз. На спасбот можно погрузить еды. Как ты относишься к пикникам на лоне природы? Поесть на "Мурене" мы всегда успеем, я думаю.
Съестное я упаковал в герметичный пакет и вышел он немаленьким. Консервы, тубы с кофе, бутылки вина, фляга, что-то из местных овощей. Не знаю на счет моего компаньона, но сам я на воздухе чувствую прилив аппетита.
Спуск прошел гораздо быстрее, чем я ожидал. Я закрепил веревку на борту и первым соскользнул в бот. Я умудрился не потерять равновесия и даже не раздавить пакет с едой, который пошел первым. Котенок, опасливо смотрел сверху, я махнул ему рукой.
— Давай! Пошел!
"Сейчас обрубит канат, выберет якоря и двинет домой, — ехидно заметил долго молчавший голос, — Ты обучил его всему необходимому. Молодец, дружище".
По средцу пошел холодок. А ведь может... Обрубить канат — дело секунды. Успею ли я забраться по якорной цепи прежде, чем он дотянется до пульта управления? Выходило, что не успею. Лезть обратно, пока не поздно?..
