Индульгенция для алхимика.

Алхимик, привычный к аромату тухлых яиц (а может, имевший более слабое обоняние), разглядел птицу повнимательнее.

Перья на грудке выпали, обнажив синюшную кожу, с мелкими точками кровоподтеков. Лапы скрючились в предсмертной судороге и были неестественного ярко-красного цвета, шея и голова — покрыты тонкой корочкой застывшей желтой слизи.

— Отравилась, — вынес свой вердикт Шлеймниц. — Только непонятно чем. Эммерик, мне из тебя инквизиторскими щипцами правду вытягивать? Ломаешься, как девка деревенская на сеновале. Что это за дрянь?

Проводник немного помялся, сделал пару глотков из похудевшего бурдюка, высморкался, лишь после этого снизошел до объяснений:

— Так ведь это... Отец Пауль вам что, не рассказывал, нет? — увидев отрицательное покачивание трех голов, кучер продолжил: — Тотенраух ведь почему так называется? Папаша нынешнего барона, разгромив старших детей Азазеля, шамр и мхоров, подле Ойцрица, взялся гнать их остатки дальше, аккурат в здешние места, во-оон за тот холм, — гид указал на высившуюся неподалеку известковую скалу. — Там небольшое плато и лес... был. Шамры засели за деревьями, егерей у старого Граувица не оказалось, с рыцарями по кустам много не навоюешь... вот он и приказал... обложить лес, благо, небольшой оказался, и, запалил со всех сторон. Ход, как оказалось, очень правильный, лето тогда выдалось сухое... Горбуны и мохнозады пытались пробиться, но, бесполезно. В общем, сотни три их там сгорело, так старики говорят. Кроме пепла — ничего не осталось. А когда война закончилось, то года через два, охотники, что били дичь подле того плато, как возвращались в деревню, помирали. Да... — Эммерик ненадолго замолчал, в очередной раз смачивая пересохшее горло. — И они говорили, что на плато ничего не растет, воду пить нельзя, из-под земли в нескольких местах дым идет, воняет жутко, а вокруг него — птичьи и звериные кости валяются[166] . Тогдашний милитарий, отец Зигмунд, взял пару егерей, проехался до холма, посмотрел, что к чему, издалека, правда, и, объявил место проклятым. Это мне отец рассказывал, он вместе с патером тогда ездил. Холм обозвали Желтой Горой, а то пепелище — плато Мертвецов. Раньше-то наша Долина — Озерной называлась... из-за Бликзее... а потом — пошли слухи, сплетни... И превратилась она в Долину Мертвых Дымов, Тотенраух. Вот так вот, — слегка взгрустнувший проводник присосался к горлышку винной емкости.

На стоянке путешественников воцарилась тишина. Травник шевелил палкой угли в костре, Адольфиус задумчиво ковырялся в носу, Николас разглядывал погибшую куропатку, а Густав... Густав, сложив сцепленные замком ладони на выпиравшем из-под рясы животе, интенсивно крутил большими пальцами, выдавая тем самым напряженную работу мозга. Его решение созрело через три минуты.

— Мне нужно туда попасть.

— ???

— Я должен там побывать, — Шлеймниц внимательно посмотрел на фамулуса: дойдет до того, или нет?

Николас сдвинул очки к переносице, прищурился, но, промолчал.

Эммерик поперхнулся вином.

— Ты что, с ума сдурел? Ведь сказано: проклятое место! Или в святые метишь?

— Нет, — субдьякон продолжал сверлить взглядом своего помощника. — Возможно, там есть что-то интересное. Не дергайся, Эммерик, на само плато я не полезу. Посмотрю, погуляю вокруг... а к закату вернусь. Вы останетесь ждать. И давай без уговоров обойдемся, не трать зря время...

Л"Ашьери поднялся.

— Я отправлюсь с тобой. И давай обойдемся без уговоров. Одному в горы идти нельзя, говорят — примета плохая. Только бы неплохо сначала перекусить.

Густав неохотно согласился. Старик показал себя неплохим товарищем и молчальником: спокойно занимался своими делами (собирая травы в широкую сумку, как и студиозус, помечал стилом на куске пергамента где и что нашел), не командовал, не брюзжал и не жаловался, прошлые времена в пример не ставил, охотно помогал, если просили... И он прав — вдвоем, все-же безопасней. Вот только... Шлеймницу требовалось остаться одному, хотя бы на час. Для того, что бы призвать Дух Максимилиана. А тут опять... Ладно, если не выйдет этим днем, то попробуем нынешней ночью...

* * *

После короткого спуска, за Желтой Горой, вновь начался подъем, в этот раз — по давней каменной осыпи, на которой уже росла чахлая трава и редкие кривые деревья. Чем ближе Густав и Л"Ашьери подходили к Мертвому плато, тем больше у них под ногами хрустело костей. И не только птичьих, но и звериных. Кроме этих неприятных звуков, тишину предгорья нарушало лишь комариное пение, да трескотня крыльев многочисленных стрекоз. Солнце спряталось за низкими сизыми облаками, до которых, казалось, можно дотянуться рукой, добавляя окружающему пейзажу мрачности и угрюмости.

Перед поднявшимися на седловину распадка студиозусом и травником открылся удручающий пейзаж Мертвого Плато. Оно имело форму неправильного овала, словно чья-то гигантская ступня оставила здесь свой след, утопив камень среди скал. И растянулось слева направо примерно на милю, а до противоположного, отвесного, склона Хоэ-Вартэ по прямой, казалось, идти совсем близко, всего несколько сот ярдов. Немногочисленные сосны, ютившиеся по обе стороны горной впадины, пугали своими мертвыми сучьями, зеленея лишь верхушками крон. А в середине — черные огарки пней, да несколько обгорелых стволов былых исполинов, редкими скорбными столбами все еще торчавшие среди бледной травы и... выбивавшихся из-под земли тонких струек сизовато-желтого дыма.

И еще — чужеродное зеленое пятно, чудом уцелевшее в этом проклятом царстве смерти. Огромный дуб, стоявший на западном краю Плато, окруженный лужайкой с невысокой травой, до которого, от седловины, где стояли путешественники, было чуть менее тысячи футов.

Густав перевел дух. Пузо и одышка все-таки мешали.

— Как-то неуютно здесь, — алхимик зябко повел плечами, но... тут он увидел то, от чего сердце заколотилось возле горла.

— Не нравится мне, — поделился впечатлением Л"Ашьери. — Проклятое место, прежний милитарий верно сказал.

— Ветер нам в спину. Может, пройдем до того дуба? — Шлеймниц, уже охваченный азартом исследователя, настроился решительно.

— А смысл? — басовитый голос травника звучал скептически. — Что нового увидишь там, чего не видно здесь?

— Ну... — студиозус наклонился и вырвал из почвы низкорослый кустик, обросший мелкими белыми цветами. — Как ты называешь это растение, травник?

Старик хмыкнул.

— Степной волчатник. Хорош при глистах и запорах. У тебя что? Солитер? Судя по брюху...

— Да нет же, — субдьякон стряхнул землю с пучка коротких толстых корней. — Это стеллера[167] . Она растет только там, где есть бериллиевая руда. Ты понимаешь?

Л"Ашьери озадаченно почесал левую бровь.

— Понимаю. Серьезное открытие. Баронство может стать богатым. А сколько отличных мечей и доспехов... Ты это хотел сказать?

— Ммм... не совсем. Но, и это — тоже. Если только найду достаточно богатую жилу, — алхимик уже хотел начать спуск на Плато, но травник его притормозил.

— Подожди, юнгерменн, — старик указал посохом на наружный склон. — Давай сначала глянем с этой стороны. Если руды действительно много, то волчатник ее покажет и здесь. А потом можно и внутрь заглянуть... посмотреть, что там, рядом с дубом растет.

— Да, ты верно говоришь, — Густав, еще раз посмотрел на дуб, на струйки ядовитого дыма, засунул выдранный куст себе в поясной кошель. — О безопасности следует подумать серьезнее... вдруг ветер изменится?

Травник оказался прав. Кустики стеллеры начали попадаться ярдов через двести. Но склон с наружной стороны оказался очень крутой, без веревки и крюков здесь не подняться. Тем не менее, Шлеймниц внимательно осматривал породу. Серый гранит чередовался с проплешинами кварцита и базальта, изредка оживляясь проблесками касситерита или цинковой обманки[168] . Время от времени алхимик наклонялся, поднимал осколки камней, осматривал их, и, разочарованно отбрасывал в сторону. Попадалась всякая ерунда: кварциты, шпат, гематит... Оставив Л"Ашьери на месте, где на противоположной стороне скал рос зеленый великан, он прошел еще с полсотни ярдов, прежде чем ему попалось что-то стоящее. Правда, не берилл, но...

В этот раз студиозус поднял еще один кусок дымчатого шпата, размером с кулак... и неожиданно удивился его весу. Камень оказался очень тяжелым. Настолько, что Густав заподозрил внутри него золото. Или свинец. Да, какие-то нити золотистого цвета на одной из сторон проблескивали... Субминистратум оглядел место. Рядом нашлось еще несколько подобных булыжников, настолько же увесистых, как и первый. Убедившись, что их не принесло сюда ледником, а они откололись от ближайшей скалы, Шлеймниц поспешил обратно.

— Ну как? — встретил его вопросом скучающий травник. — Нашел что-то?

— Да ничего интересного, бериллов нет, — студиозус присел на валун, пытаясь отдышаться. — Нужно спуститься на Плато... Может там?

— Тогда чего расселся? — Л"Ашьери взмахнул посохом. — Скоро темнеть начнет, а нам еще к стоянке топать.

— Ага. Сейчас, отдохну немного, подожди пару минут.

В том месте, где они нашли первый куст стеллеры, что-то неуловимо изменилось. Вроде и ветер дул в прежнюю сторону, и облака так же висели прямо над головой... но алхимик чувствовал внутреннее беспокойство, такое, словно кто-то, затаивший неистовую злобу, смотрел ему в спину сквозь арбалетный прицел.

Густав недовольно покрутил головой, скинул заплечную котомку, порылся, вытащил льняную нижнюю рубаху, развернул ее, положил на землю, аккуратно отвернул длиные рукава в сторону. После чего задрал рясу, расшнуровал гульфик и, принялся мочиться на переднее полотнище.

Травник заинтересованно наблюдал за манипуляциями Шлеймница. Когда тот закончил свои дела, взявшись после этого осторожно сворачивать подол, превращая рубаху в одну широкую ленту (правда, мокрую посередине), Л"Ашьери не удержался:

— Что ты задумал, юнгерменн? Может, поделишься?

Студиозус отвлекся от своего занятия.

— Я пойду вниз. Ты, герр Редрик, подожди здесь. Из земли выходит ядовитый тухлый газ, мне придется одеть маску. Амонова соль[169] , что содержится в моче, задержит отраву. Это на всякий случай... возле дуба, скорее всего безопасно. Что-то нейтрализует яд, может быть — испарения берилловой руды. Но и ими человеку долго дышать нельзя. Так что...

— Да, это разумно, — согласился травник. — Тогда иди, я буду читать молитву Святому Луллу, дабы он тебя не оставил. И не задерживайся.

Шлеймниц кивнул, встал на колени, склонил голову и, принялся негромко читать "Отче наш", а затем — "Дева Мария". Закончив с этим, алхимик достал из котомки горный молоток, пристроил на лицо рубаху, так, что она оставляла открытыми только глаза, завязал рукава в узел на затылке, перекрестился, и, начал спуск.

Он придерживался внутренней стороны склона, стараясь идти только там, где росла хоть какая-то трава. Стеллера здесь вытягивалась выше, иногда доходя почти до колен и, кусты стали гуще. Густав внимательно рассматривал скалу, пытаясь найти зеленоватые вкрапления берилла, но — безуспешно.

До большой зеленой лужайки оставалось примерно около сорока ярдов, когда Густав увидел выход жилы. Им оказалась друза мелких, молочно — белых кристаллов, похожих на соляные или гипсовые агрегации[170] , но никак не на благородный изумрудный блеск истинного царя камней. Студиоз, дрожа от нетерпения и раня пальцы, начал откалывать куски породы. Эхо многократно отразило стук молотка, а потому алхимик вначале даже не понял, откуда доносятся глухие костяные звуки. Он отбил пять или шесть небольших образцов, прежде чем ему пришло в голову посмотреть в сторону дуба.

Теперь стало видно, что на его ветвях колышутся какие-то громадные желуди. Густав опустил молоток, зачарованно уставившись на новую загадку природы. И медленно, не отрывая взгляда, осторожно переступая с ноги на ногу, пошел к уцелевшему среди скал и отравленного воздуха клочку зелени. А пройдя двадцать шагов — остановился.

Он разглядел.

На ветвях старого дуба, привязанные к ним кожаными шнурками, висели человеческие черепа. Их было много... десятки... нет! Сотни! Разной формы и размеров, они колыхались на ветру, сталкивались друг с дружкой, выбивая ужасающий ритм мелодии смерти. Алхимик слышал, что в землях Будды, подобным деревьям, почитавшимся святыми, дарят ленты, бусы, кольца... Но ТАКОЕ?

Шлеймниц судорожно икнул, развернулся, пытаясь отыскать взглядом своего спутника.

Фигура Рэдрика Л"Ашьери призывно махала рукой, требуя вернуться на седловину.

Студиозус решил, что действительно, пора уходить, и, постепенно ускоряя шаг, направился к товарищу. Пройдя половину пути, он почувствовал, как из заложенного носа потекли сопли... дышать стало трудно, перед глазами полетели черные мушки...

А еще через секунду окружающий мир ушел во тьму.

* * *

Десятилетний Максимилиан, повиснув на шее старшего брата, тискал его в своих объятиях. Густаву лишь и оставалось, что осторожно гладить его по голове и спине. Он тоже всегда радовался при встрече младшего... даже когда тот был несчастным неприкаянным Духом. Но теперь... Макс оказался осязаем!

Они стояли на поляне, подле берега небольшой реки, совсем рядом с лодочным причалом. Место казалось каким-то знакомым. Вокруг росла молодая ива, осока, камыш... и яркое, просто ослепительное, синее небо. На глазах алхимика выступили слезы. Наконец-то!