— Брак не может быть продлен, если Семейному отделу станет известно, что один из вас (или оба) ведут аморальный образ жизни, даже в случае постоянного совместного проживания...
— Брак не может быть продлен, если по результатам выборочной проверки выяснится, что целью заключения брака является материальный или социальный расчет, кроме случаев, предусмотренных Приложением...
Мне было откровенно скучно. Во-первых, нечто подобное я уже слышал, во-вторых, Семейный кодекс стоял у нас дома на полке, и я несколько раз перелистывал его (вместе с Приложением, конечно), а в-третьих, и это самое главное, я собирался создать семью, а не что-то другое, и все грозные предостережения ко мне никак не относились.
Хиля, впрочем, слушала внимательно, и регистратор обращался большей частью к ней:
— Согласно Приложению, в случае беременности жена обязана предоставить в Семейный отдел по месту жительства медицинское заключение с точным указанием срока беременности. В этом случае брак автоматически продлевается до достижения ребенком трехлетнего возраста, после чего подлежит продлению на общих основаниях.
— Извините, — неожиданно вмешалась Хиля, неуверенно, по-школьному подняв руку. — У меня вопрос.
Регистратор поднял брови:
— По этому пункту? Ну, пожалуйста.
— А если какая-то женщина хочет таким путем удержать мужа и рожает детей каждые три года, то что, брак может продлеваться до бесконечности?
Восковое лицо порозовело:
— Ну, если муж не против такого количества детей, тогда — конечно.
— А если против? Если это дети вообще не от него?
Розовость моментально исчезла:
— Уважаемая... — взгляд в документы, — Эльза, инспектора для того и существуют, чтобы охранять законность и мораль от нечестных людей, о которых вы говорите. Поверьте мне — подобные факты крайне редки и быстро разоблачаются. В конце концов, и долг мужа в данной ситуации прийти и сообщить о попытке подлога...
— А-а, — Хиля кивнула.
— Тогда продолжаем?
— Может, не стоит? — я улыбнулся регистратору. — Мы уважаем законы. И оба читали Семейный кодекс.
— Хорошо, — он покладисто кивнул. — Тогда подпишите вот эти документы.
С формальностями покончили быстро, и старший регистратор заполнил бланк брачного свидетельства, аккуратным почерком вписал нас в социальные карточки друг друга и оттиснул крошечные красные штампики с номером Семейного отдела и датой регистрации.
— Поздравляю вас, — человек с восковым лицом сухо улыбнулся. — С этого момента вы являетесь мужем и женой. Если желаете носить обручальные кольца, можете вот по этому талону приобрести их в комнате номер семь, по коридору, вторая дверь справа, — он протянул нам плотный квадратик голубоватой бумаги и раскрытые социальные карточки. — Можете идти, желаю вам счастья.
Мы встали, и в эту минуту в зале вдруг тихо, но торжественно зазвучал государственный гимн, словно под сиденьем нашей скамейки находилась какая-то кнопка, включающая музыку — а может, так оно и было.
Мы вышли, впустив следующую пару, и Хиля вдруг сжала мою руку и сдержанно, глядя в сторону, сказала:
— Спасибо, Эрик.
— За что?
— Ты знаешь, за что, — она улыбнулась.
Комната номер семь, куда мы зашли с талончиком, оказалась неожиданно светлой, нарядной, с подсвеченным лампочками стеклянным прилавком и веселой служащей в красном костюме и красных же лаковых туфлях.
— Пожалуйста! — она забрала бумажку и с улыбкой обвела рукой разложенное под стеклом золото. — Выбирайте. У нас четыре модели, но вот этой, — острый алый ноготь указал на тонкое кольцо с "алмазной гранью", — есть не все размеры.
— Я такие не хочу, — Хиля склонилась над прилавком и завороженно рассматривала красивые вещицы. — Возьми вот эти, гладкие. У моих родителей такие. Может, примета хорошая?..
Служащая засмеялась:
— Можете примерить.
Я не люблю выбирать что-то одно из множества подобных, но моя жена (приятно и необычно говорить о Хиле — "жена"!) взяла все в свои руки, и через десять минут мы уже покинули Семейный отдел.
— Красиво, — заметил я, рассматривая на своей руке сверкающее, новое, еще не поцарапанное кольцо. — Интересный металл — золото, верно? Раньше за него убивали. Просто за металл, за железки...
— Не знаю, — Хиля пожала плечами. — По-моему, убить можно за идею, за что-то настоящее, а не за драгоценности.
— Убивать вообще нельзя, ни за что! Странно ты рассуждаешь. Что может быть ценнее человеческой жизни?..
Дождь на улице разошелся. Мы вышли под каменный навес и смотрели, как наш шофер разворачивает машину, чтобы подъехать к дверям вплотную. Какая-то парочка в резиновых дождевиках поверх нарядных костюмов выпрыгнула из автобуса и заскакала, смеясь, через лужи, а пассажиры смотрели на них в окна и почти все улыбались, кто-то ностальгически, а кто-то и с неприкрытой завистью.
— Тебе не холодно? — я обнял Хилю за плечи, чтобы согреть. — Сейчас поедем. Все же тебе стоило надеть плащ.
Я знал, что инспектор придет для проверки уже через несколько дней, и вполне возможно, что это будет тот же человек, что контролирует родителей — так удобнее.
Я вспомнил Розу — нашего инспектора, и чуть не засмеялся. Эта толстая, смешливая, нелепая женщина с большой родинкой на правой щеке и неизменной брошкой в виде лилии на лацкане служебного пиджака начала с того, что явилась к моим родителям прямо на свадьбу и принесла подарок — не от Семейного отдела, а лично от себя — маленькую акварель с кустом сирени. Она мне нравилась, эта Роза, не слишком молодая, но бодрая и удивительно жизнерадостная, и единственным, что меня немного в ней раздражало, была ее манера приходить с проверкой слишком рано утром. Однажды, заспанный, я открыл ей дверь в шесть часов в воскресенье и долго не мог сообразить, кто это, настолько еще не проснулся.
— Папа, мама дома? — она улыбнулась мне со всей сердечностью, на какую была способна. — Извини, мальчик, я понимаю, что вы еще не встали, но и ты меня должен понять. Никого не буди — я тебе на слово поверю.
— Дома, а где им быть? — я тер глаза, стоя в пижаме на пороге квартиры и ежась от сквозняка.
— Ну, хорошо, — Роза повернулась, чтобы идти. — Спасибо, мой милый.
Я прекрасно знал, что вот это ее "поверю на слово" вовсе не означало настоящего доверия, и, стоило ей хоть что-то заподозрить, она могла войти и разбудить родителей, несмотря на ранний час и выходной день. Что делать — я знал, что такие меры оправданны.
... — О чем думаешь? — спросила Хиля, устраиваясь в машине.
— Не поверишь — о Розе.
— Знаю, знаю! — она засмеялась. — Роза — это что-то! И к нам она ходит. Ей разведчиком стать — цены бы не было.
Я тоже засмеялся:
— Значит, Роза — это наша судьба. Если, конечно, мне не удастся добиться для нас комнаты в другом районе.
Вообще-то жизнь с родителями меня вполне устраивала, но и я, и Хиля понимали, что теперь, когда мы стали семьей, все будет сложнее.
И еще я почему-то понимал, что сложности, которые нас ждут, будут связаны не только — и не столько — с родителями.
Ведь все только начинается...
* * *
Бывают в жизни человека бесконечные периоды времени, когда все часы вокруг останавливаются, а жизнь растягивается, как резина. Нет конца, например, ожиданию — так со мной бывало в детстве накануне дня рождения. Тянется время на нелюбимой работе. Но случается такое и вовсе без причины, когда обычные события вдруг спрессовываются, и ты продираешься сквозь них, не понимая, отчего же это никак не закончится...
Я увидел на столбе большие круглые часы под жестяным козырьком — они показывали начало третьего ночи. На козырьке выросла высокая снежная шапка, аккуратная, ровная, сверкающая в свете фонаря.
Машина, которая прибыла за нами в больницу, оказалась обычным светло-серым микроавтобусом без всяких эмблем или надписей на дверцах, немного обшарпанным, но тщательно вымытым, с чистыми зеркалами и стеклами. Номера были белыми, официальными, но в остальном — машина как машина. Раньше я не раз видел такие на улицах или стоянках возле фабричных проходных, но мне и в голову не приходило, из какого гаража они выехали.
Дорога заняла у нас минут двадцать, и за весь путь я увидел в окно всего лишь одного человека — молодого дворника, деловито расчищающего дорожку перед входом в какое-то учреждение. Во рту у него тлела сигарета, и пепел с нее сыпался на белый фартук, но парень, казалось, не обращал на это внимания, весь поглощенный ровным ритмом своих выверенных движений. Даже промчавшийся мимо наш автомобиль не вырвал его из задумчивости.
Город вокруг нас словно вымер, и даже окна домов не горели в этот тихий ночной час — все спали. Сам я иногда люблю посидеть с книжкой на кухне, не глядя на время и наслаждаясь сонным покоем, но на нашем пути ни одного полуночника не встретилось — свет, белый, мертвенный, я замечал лишь в витринах магазинов да в окнах контор, и от этого становилось почему-то грустно и тревожно. Зимней ночью хорошо только дома, а летом — только на улице, это закон — и мы с Хилей когда-то свято придерживались его.
Полина, укрытая поверх полушубка больничным одеялом, дремала на носилках, и полосы голубого света проплывали по ее лицу, то укорачивая, то удлиняя тени от ресниц. Трубин, как и я, рассматривал в окно проплывающие мимо здания и улицы.
— А вы заметили, Эрик, какая пустота?
— Как раз сейчас об этом думал, — я кивнул. — Такое впечатление, что в городе все умерли. А ведь тут, наверно, район людный...
— Ну, не очень. Контор много, теплостанция недалеко, а вон там, посмотрите... видите трубу? Это крематорий.
Я поежился.
— А вы где живете? — спросил Трубин. — Не здесь?
— В центре. У меня квартира в полуподвале — очень удобно...
— Что-то говорите вы об этом без радости, — заметил Трубин. — Скучно одному, что ли?
— Я не один живу. С... другом. Но мы с ним... то есть, мне не очень с ним нравится, — я не знал, как подоходчивее это объяснить.
— Что за друг такой? Может, это женщина? — он чуть подтолкнул меня локтем и усмехнулся. — Ну, Эрик? Женщина, да?
— Ну, зачем вы так... Женщина у меня была — жена. А это — именно друг, мужчина. То есть, я думал, что он друг, а теперь... не знаю.
— Темните вы что-то. Впрочем — ваше дело, — Трубин отвернулся.
— Просто я пока не могу сказать правду. Никакого криминала, не думайте...
— Криминалом я и не занимаюсь.
Часы показывали начало третьего, когда машина посигналила перед воротами спецгородка и въехала на территорию, ярко освещенную мощными фонарями и оттого особенно пустынную. Широкая аллея, обсаженная елочками, уходила вдаль и терялась в бесконечном пунктире света и тьмы, а по бокам ее, чуть в отдалении, спали одинаковые домики с зарешеченными окнами и номерами на стенах. Я не знал, сколько их — наверное, много. А внутри — перегородки, комнаты, железные койки, шкафчики, как в социальном приюте? Или все иначе, непредставимо для меня?
Трубин снова будто угадал мои мысли:
— Ну, вот он, пресловутый спецгородок, которым некоторые несознательные родители пугают своих детей. Как видите, ничего страшного, обычное лечебное учреждение. Вы в Санитарном поселке никогда не бывали?
— Бывал. Не внутри, а так, только к забору подходил.
— А в Карантине?
— В Карантине — не пришлось. Но догадываюсь — там еще хуже.
— Ну, хотя бы с Санитарным вы можете сравнивать. Там ведь как: вооруженная охрана, строем — на обед, строем — на работу. А у нас вполне демократичные условия, даже театр свой организовали, пьесы ставим, у нас ведь больные талантливые есть, с художественной жилкой... Одно ограничение — выходить нельзя. А так все очень свободно.
Я проводил взглядом домик в решетками на окнах:
— Ну да.
Он хохотнул:
— А что вы хотели? Это все-таки не санаторий.
Мы ехали по аллее, которая никак не кончалась, и мне вдруг показалось, что машина стоит на месте, а окружающий пейзаж вертится, как пластинка, повторяясь бесконечно. Все было одинаковым, и домики, и столбы, и елочки.
— Много тут людей? — спросил я.
— Что-то около двенадцати тысяч, сейчас точнее не скажу. Состав все время меняется, одни прибывают, других выписываем... Да, а что вы так смотрите? У нас не тюрьма. Выздоровел — иди, никто держать не станет. Другое дело, что мало кто выздоравливает быстро, но есть и такие, кого мы уже через полгода отпускаем домой и даже селим на прежнее место жительства. Это — легкие случаи. Чаще на лечение уходит года три, четыре. Некоторые на всю жизнь остаются, а самых тяжелых приходится со временем отправлять в Карантин — они совсем теряют человеческий облик.
О Карантине я слышал очень много, а потому поежился.
— Вам, Эрик, — наставительно сказал Трубин, — обо всем этом думать нечего. Думайте сейчас о своей судьбе, завтра ведь для вас многое изменится. Вы хоть представляете, что значит быть инвалидом? У вас родственники есть?
— Нет, никого.
— Тогда придется самому устраиваться. Вам, конечно, как человеку молодому, никто не предложит переехать в социальный приют. Но сложностей будет порядочно.
— Зато работать не надо, — вдруг подала голос Полина.
— Ой, а вы не спите? — удивился Трубин. — Как самочувствие?.. Что касается работы, милая, так что ж хорошего — не работать? Дома долго не просидишь, с ума ведь сойдешь. А чем инвалиду заниматься?
— Читать, на природе гулять... собаку можно завести.
— Собаку надо кормить, а пособие — деньги небольшие, — Трубин вздохнул. — Я это, Эрик, почему говорю? Если у вас возникнут проблемы... ну, скажем, чем занять свободное время или где взять денег на корм собаке, приходите сюда. Руки-то у вас целы, придумаем что-нибудь.
Аллея неожиданно оборвалась, и машина плавно развернулась перед фасадом высокого старинного здания с колоннами и крохотными затейливыми балкончиками под каждым окном. Кое-где горел свет, мелькали за шторами темные человеческие силуэты, чувствовалась какая-то жизнь.
— Никогда не отдыхаем, — Трубин выбрался из машины и помог выйти мне. — Круглые сутки здесь кто-нибудь работает, и я тоже — иногда. Правда, должность моя позволяет в шесть часов уходить, сидеть я тут не обязан, но...
Из здания нам навстречу уже выбежали несколько человек в одинаковых серых костюмах. Среди них была одна женщина, молодая, красивая, в плотном розовом свитере и наброшенном поверх него белом докторском халате с развевающимися завязками.
— Где пострадавшие? — она деловито подошла к машине.
— Займитесь девушкой, — распорядился Трубин и повел меня к подъезду, заботливо придерживая под руку. — А мы с вами пока...
— Одну секунду, — рядом возник гладкий, словно маслом смазанный молодой парень с черными блестящими волосами, — товарищ Трубин, надо бы сначала протестировать...
— Это не пациенты, — жестко прищурился мой обворованный друг, — а мои гости. За обоих я ручаюсь.
— Распоряжение главного врача, — гладкий неумолимо качнул головой. — Все прибывшие подлежат тестированию обязательно.
