Но иногда, блиндажу везло; в нем вовремя услышали врага, отразили первый штурм и на время успокаивался в мрачной схватке, терпеливой смертельной игре под названием «Оборона блиндажа». У игры были свои четкие правила, одним из самых важных была ее продолжительность. Обычно она длилась семь часов, в зависимости от луны или времени года. Поскольку Вьетминь нападал на дот только в безлунные ночи или после захода луны, определенные периоды месяца и особенно длинные зимние ночи, были наиболее излюбленным временем для этой работы.

С другой стороны, Вьетминь знал, что французы придут на помощь своему посту вскоре после рассвета; с пехотой, если дороги были расчищены, с истребителями-бомбардировщиками в любом случае, когда они будут доступны. Пост прикрывали пушки или минометы соседних, более крупных фортов, или даже огромные 155-мм «Длинные Томы» одного из артиллерийских опорных пунктов, прикрывавших большую часть дельты. И если все пойдет хорошо, то первые снаряды начнут падать вокруг блиндажа уже через несколько минут после начала боя, корректируемые по рации из блиндажа; добавляя свое резкое «тумп-тумп» к стакатто собственного автоматического оружия дота и к взрывам вражеских базук и безоткатных орудий.

Расчет блиндажа будет сражаться в абсолютной кромешной тьме, так как свет внутри блиндала подсвечивает амбразуры для вьетов и ухудшает ночное зрение людей. Вспышки артиллерийских снарядов или вспышки их собственного оружия обеспечивали некоторую видимость снаружи. После нескольких минут интенсивного боя пороховой дым от собственного вооружения сделает воздух внутри бетонного куба почти непригодным для дыхания. Глаза начинали слезиться, а горло, и без того сдавленное от напряжения и страха, задыхается от недостатка чистого воздуха. И так продолжалось — часами.

А потом вдруг наступала тишина и наводчики различали несколько теней, исчезающих в молочно сером рассвете: вьеты прекращали бой. Это был не последний час для ПК-141, или 63, или еще сотни на линии. А ближе к утру прибудут саперы, с одной-двумя бронемашинами, осмотрят повреждения, запишут, как выстоял дот — возможно, в следующем году модель дота будет иметь улучшенную систему вентиляции или более узкие амбразуры — и грузовики пополнят боезапас и заберут с собой рапорт сержанта Дюпона для коменданта сектора. Если были раненые, приехала бы также и санитарная машина. А пост будет латать проволоку и искать указания на личность врага. Хорошо сделанный шлем с маскировочной сеткой указывал бы на то. что враги были регулярными войсками Вьетминя; кусок коричневой или черной ткани ку-нао мог бы указать, что напротив, атака была организована региональными силами. Местные ополченцы-коммунисты редко имели вооружение или подготовку для нападения на дот. И если сам сержант Дюпон не слишком устал, он и еще несколько человек отправятся на разведку в ближайшую отсюда деревушку, всего в паре миль отсюда, тихую деревушку.

Никто из фермеров ни говорит ни слова по-французски, во всяком случае, в последние четыре недели. А местный администратор уехал за два-три дня до нападения, чтобы навестить своего очень больного деда в Хунгйене; а местная торговка, которая продавала солдатам «B.G.I., свежее пиво из Ханоя» или какие-нибудь довольно пожухлые сигареты «Mélia Jaune» или «Lucky Strike» и брала у них вещи в стирку (рассказывают, что иногда она брала больше, чем солдатские вещи в стирку, но это просто сплетни), испуганно говорила сержанту: «Нет, нет, сегодня у меня нет ни сигарет, ни пива, ни времени на стирку». И сержант молча кивал. Он все понял. Пост «утратил контакт». Больше не будут маленькие nhô, маленькие смуглые крошки, приходить и болтаться вокруг дота в своей очаровательной наготе, шутя с солдатами на пиджин-френч. И у маленькой торговки никогда больше не будет времени ни на стирку, ни на визиты взъерошенного корсиканского капрала.

Пост утратил свою полезность как звено в цепи фортов «линии де Латтра», как препятствие для операций коммунистов в этом районе, и самое главное, как символ французской власти. В самом прямом смысле, он стал «несуществующем», «не-человеком», как выразился Джордж Оруэлл. Он был там, на карте, еще не захвачен, но уже не интегрирован в оборонительную ткань — своего рода, стреноженный скот для врага, у которого последний мог получить драгоценное оружие и еще более драгоценную рацию, когда ему действительно захочется уплатить за это. Оставаясь там, где он сейчас был, он не мог причинить Вьетминю никакого вреда, но лишал французов людей и оружия, которые могли бы быть с пользой использованы в другом месте, и которые в свою очередь, связывали определенное количество артиллерии и резервов для их постоянной защиты.

По мере того, как продолжалась война и коммунистическая инфильтрация становилась все шире, французы только в Северном Вьетнаме держали 80 000 солдат в более чем 900 фортах (многие из которых имели по несколько дотов), имея на вооружении около 10 000 единиц автоматического оружия, 1200 минометов и 500 артиллерийских орудий. В то же время все силы Вьетминя в дельте Красной реки — ибо «линия де Латтра» никогда не имела большей удерживающей силы чем решето — составляли три регулярных полка, 14 полурегулярных батальонов Региональных сил и около 140 дай-дой Ду-Кич, рот местного крестьянского ополчения; в общей сложности, возможно, около 30 000 бойцов.

В последний раз дух «Линии Мажино» возобладал, и он вел прямо к самому большому из всех дотов: укрепленному лагерю Дьенбьенфу.

Вернемся на дорогу в Хайфон. На полпути между Ханоем и морским портом Хайфон находился город Хайзыонг, пыльное обширное место, который был важен, так как он был соединением нашей железнодорожной и дорожной линии жизни с сетью каналов, ведущих в южную часть дельты. Администрация полностью перешла в руки вьетнамцев, а один француз, мсье де Сент-Илер, остался в качестве советника. Он и его молодая жена жили на окраине города в огромном доме, с видом на покрытые водой рисовые поля.

— Вообще-то мы живем здесь на линии форпоста, — сказал де Сент-Илер, указывая на узкую полосу колючей проволоки, пересекавшую рисовое поле напротив дома, — но вид отсюда такой великолепной, а место такое уютное, что мы не могли решиться отказаться от него.

— У нас тут было две атаки — сказала мадам де Сент-Илер, — но мы их отбили.

— Она очень хорошо стреляет — заметил де Сент-Илер.

Стол был красиво сервирован, а бруствер из мешков с песком на веранде лишь слегка портил вид.

Когда мы проезжали через Къенан, вьетнамский флаг над сторожевой вышкой был наполовину приспущен. Поскольку я ехал в одной машине с «комиссаром по умиротворению» (шефом антипартизанской войны) Северного Вьетнама, вьетнамцем по имени Туан, мы остановились в доме начальника округа, чтобы узнать причину церемонии, и обнаружили, что его дом был заполнен плачущими женщинами в белом, цвете скорби. Между Туаном и вьетнамским унтер-офицером завязался быстрый разговор по-вьетнамски; оба исчезли в соседней комнате, и Туан вернулся через несколько минут, стиснув зубы. Заместитель начальника провинции Къенан был убит во время антипартизанского патруля — выстрелом в спину от своего приемного сына, который обратился к коммунизму. Парень, конечно, сбежал.

Къенан был еще одним примером бесполезных усилий. Кто-то решил, что нам нужна большая база для бомбардировщиков в Северном Вьетнаме, и для этого был выбран Къенан. Миллионы были потрачены на то, чтобы привезти камни с далеких гор на место для взлетно-посадочных полос, потому что заболоченная почва дельты Красной реки не подходит для строительства длинных бетонированных взлетно-посадочных полос. Почти два года тысячи кули лихорадочно работали над проектом. Затем приземлился первый тяжелый самолет, и взлетно-посадочная полоса пошла волной под его весом. Результат — минус одна авиабаза и 20 миллионов долларов.

За портом Хайфон начинается вьетнамский угольный бассейн, его главная надежда на будущую индустриализацию, с широкими угольными пластами, близкими к поверхности, позволяющими вести открытую добычу первоклассного антрацита и прямую перевалку на суда открытого моря. На голых холмах за угольными полями Куангйена, отчасти с целью их защиты, французы построили еще одну фабрику — фабрику, готовящую пятьдесят два Тье-Доан Кинь-Куан (TDKQ), новые батальоны коммандос молодой вьетнамской национальной армии. Обученные сражаться на рисовых чеках и болотах своей родной земли, они должны были стать подразделениями, предназначенными для поиска врага на его собственной территории, перехитрив его в его собственной игре. Они должны были стать охотничьей сворой, которые должны были выбить Вьетминь из его укрытий на открытое место, где тяжелая огневая мощь артиллерии и танков могла бы обрушиться на него.

Здесь в Куангйен, они выглядели просто великолепно, а боевой дух казался высоким. Нгуен Хуу Чи был принят со всеми почестями, подобающими его званию, и он обратился к пяти батальонам — первым подразделениям с «конвеера» — на плацу у казарм. К сожалению, что-то пошло не так и губернатор начал свою речь прежде, чем войскам отдали команду «вольно». Они оставались там, застыв положении «на караул» (возможно, одного из самых неудобных в наставлении по ружейным приемам) в течении всех сорока минут, пока он обращался к ним.

— Одно это внушило бы мне ненависть к этому парню на всю оставшуюся жизнь, — сказал один из французских офицеров, сидевших рядом со мной. — Не думаю, что ребятишки поймут что-либо из его речи, кроме боли в запястьях.

Когда речь наконец закончилась, крик облегчения измученных солдат прозвучал как настоящая овация и заставил всех почувствовать себя еще лучше. Еда в столовой была превосходной. Майор Коллинэ, командир французской группы инструкторов, установил график, который предусматривал три дня в неделю питание по французски, и вьетнамскую еду, поочередно, с чередованием по воскресеньям между национальными кухнями, с тем удачным результатом, что все присутствующие французы могли есть палочками и научились ценить диету, от которой вполне могло зависеть их выживание; в то же время вьетнамские офицеры научились обращаться с западной едой, что сослужит им хорошую службу, если их направят за границу в высшие училища или в качестве военных атташе.

Вскоре идея TDKQ распространилась по всему Вьетнаму; еще один учебный центр возник в Южном Вьетнаме и французские законодатели дома уже начали видеть огромные орды вьетнамских коммандос, подавляющих деморализованных партизан Вьетминя, прячущихся в джунглям.

Затем управление психологической войны и общественной информации армии овладели концепцией; из легких пехотных батальонов, которыми они были — у них не было ни технических навыков, ни тактической подготовки коммандос — TDKQ стали продвигать как «секретное оружие», чтобы выиграть войну в Индокитае, до того, как они были опробованы в бою. Довольно неудачный девиз стал преследовать их по пятам, едва они покинули учебные лагеря в новенькой боевой униформе: чтобы подчеркнуть их психологическую роль в установлении контактов с населением, так же как и в борьбе с противником, кто-то придумал формулу «С гитарой в левой руке и автоматом в правой», которая возможно, прекрасно звучала в кондиционированных штабных офисах в Сайгоне, но сделала злополучных типов мишенью для плохих шуток по всему командованию, еще до того, как они появились на поле боя.

С точки зрения противника проблема стала очевидной. TKDQ должны быть разбиты с самого начала, их репутация должна быть разрушена в глазах как гражданского населения, так и их собственных товарищей по оружию. Вьетнамское национальное правительство невольно поддалось на этот маневр. Первые новые батальоны коммандос были направлены в сектор Буй-Чу в южной части дельты Красной реки, где за несколько месяцев укрепились сильные части двух регулярных полков Вьетминя. Это были не вооруженные крестьяне, а регулярные части основных сил противника — и теперь они столкнулись парой малочисленных батальонов, которые, и без того ослабленные своим легким вооружением перед лицом хорошо вооруженных регулярный войск, были почти полностью составлены из необстрелянных солдат. Результат оказался таким, как и следовало ожидать: Вьетминь превратил их в фарш, и репутация TDKQ была разрушена навсегда. Идея TDKQ, как бы ни была она хороша в теории, была тихо отброшена после прекращения огня вьетнамской национальной армией и ее американскими инструкторами.

Последней остановкой на обратном пути в Ханой была антипартизанская школа Бао Чинь Доан (Национальной гвардии), расположенная на острове посреди Красной реки, к западу от Хайфона. Симпатичный вьетнамский майор и двое почтенных гражданских были руководителями школы. В школе обучали диверсионным и противодиверсионным действиям, обнаружению мин-ловушек и засад и другим навыкам, необходимым для здешнего выживания.

— И они знают свое дело — сказал Туан. — В конце концов, они были в составе коммунистической группы диверсантов, до того как перешли на нашу сторону.

Наша колонна прибыла в Ханой как раз к «закрытию дороги», когда грузовики подобрали охрану вдоль шоссе, блиндажи закрыли проходы в заграждениях, а два броневика и два полугусеничника заняли позиции возле контроль-пропускного пункта около Заляма, готовые прийти на помощь любой незадачливой машине, которая, возможно, пропустила окончание закрытия или поддержать ближайшие посты по периметру обороны самого города. Ночь начала опускаться на четыре тысячи деревень дельты Красной реки и ночь принадлежала Вьетминю.

Конец оперативной группы

Еще до падения Дьенбьенфу 7 мая 1954 года контрнаступление Вьетминя набрало обороты в других секторах, в частности, на Plateaux Montagnards (Центральное нагорье), через которое проходил кратчайший маршрут с севера на юг в Индокитае, и которое было в значительной степени недоступно для воздушной разведки и бомбардировок французов.

Затягивание удавки коммунистов вокруг плато, сделало бы невозможной длительную оборону южного Лаоса, открыло бы доступ в доселе спокойную Камбоджу для полномасштабного вторжения и непосредственно угрожало небольшим, но важным французским форпостам в Хюэ, Туране (Дананге — прим. перев.) и Нячанге вдоль побережья Аннама.

Чтобы поддерживать битву при Дьенбьенфу и полномасштабное наступление на жизненно важные позиции в дельте Красной реки, которое неизбежно должно было последовать, французское верховное командование должно было лишить район плато основной части его мобильных сил, оставив его оборону в руках статичной 4-й вьетнамской горной дивизии и небольших диверсионных подразделений глубокого проникновения (см. главу 10). Одна вьетнамская мобильная группа №11, была размещена в Анкхе, но имела ограниченные наступательные возможности. Таким образом, бремя поддержания всей оборонительной системы, было возложено на одну-единственную высокомобильную полковую оперативную группу, мобильную группу №100.