И сколько таких, кто отдал жизнь ни за что? За проклятие. За непонятную судьбу. За ловушку. Умереть в битве или умереть от страшных последствий? Вся наша жизнь это отрезок, а точка жизни и точка смерти отмеряют его длину. Сегодня множество отрезков стали короче, чем могли бы быть.
Страшная ночь пережита. Дождь закончился. Жители оплакивают погибших. Все вокруг усеяно лепестками мелинии. Я никогда не видел такого огромного количества лепестков, кружащих в неторопливом танце скорби.
Поднялся я не сразу. Злополучное дерево, принесшее мне увечья, оказалось надежной опорой. Лицо горит, как если бы я засунул одну его половину в кастрюлю с кипящим маслом. Из-за боли в спине мне приходится стоять в полусогнутом состоянии — любая попытка распрямиться пресекается жуткой болью. Хочется заткнуть уши — крики раненых вкупе с рыданиями друзей и родственников одуряют, доводят до безумия. Поначалу я серьезно опасался потери рассудка, но, к своему стыду, быстро привык, так что они стали просто назойливым раздражителем, как дотошный комар. Наверное, это неправильно. Но иначе от всего этого никак не укрыться. Иначе сойду с ума. Мне нужен каменный кокон. Кокон, куда не будет пробиваться песнь ужаса.
И те, с кем я обмолвился за эти два дня парой-другой фраз, и незнакомые лица — все интересовались моим самочувствием, предлагали помощь и выражали благодарность. Однако нашлись среди людей и те, кто смотрел волком, иные отпускали желчные комментарии про "всех спас", "обошлось без жертв", "это все ты, сопляк" и еще парочку в том же духе. Права отвечать на них или огрызаться я не имел — нервы их были взвинчены до предела; пусть я и не виноват, что не оправдал возложенных на меня надежд, но пререканиями сейчас только навредишь.
От группы мангустов отделился один, один из самых пожилых. О нет! Хомт! Но нашивки на его одежде нет. Вот почему он ходил в плаще — чтобы скрыть маскировку. Дед дедом, а хромой и не самый крепкий по комплекции майор все равно участвовал в сражении. Причем, весьма успешно. Но где его хромота теперь?
Запыхавшийся и мокрый, рядом со мной возник Фидл. Он еще не отдышался, а я разом отсек любые попытки разговора:
— Ничего. Нет. Никаких разговоров. Все завтра. Не могу, — со стороны могло казаться, что я пьян или потерял адекватность. Что ж, я если не близок к этому, то на грани истерики уж точно.
И это чувство граничит с опустошенностью. Как будто я лишился души и просто есть, существую. Словно смотришь в ингиарию. Староста понимающе кивнул и уступил мне дорогу. Я, ничего не видя перед собой, побрел в трактир. Вопреки фатальным мыслям о всеобщей ненависти ко мне, вспыхнувшей после завершившегося боя, я ушел, подбадриваемый жиденькими криками и дружескими хлопками. А там, за спиной, в небо взмыло целое облако сиреневато-лиловых лепестков. Они летели вдаль, унося с собой души погибших. Прими их, Сиолирий. Прими.
Только по дороге пришло понимание того, что никаких криков и рыданий я не слышал. Это страшно — так быстро свыкнуться с этим, воспринимать как обыденное явление, как дополнение мира, без чего он был бы незаконченным. Может, я был полностью занят своим состоянием и просто не обратил внимание? Трудно сказать. Сейчас все трудно.
В "Трактире" было тихо. Лишь пара человек — не здешние — сидели у окна и о чем-то тихо беседовали. Бео прикорнул прямо на своем рабочем месте, облокотившись на стойку. Звук хлопнувшей двери вырвал его из царства сновидений, он подскочил, прижав руки к груди:
— О Боги, Трэго! Что с тобой?
Я смог окинуть его отрешенным взглядом и все. Никаких разговоров. Я поднял руку, показывая, что все в порядке. С плаща, со штанов, с головы стекала вода, дощатый пол подо мной стремительно мокрел, а вслед за ботинками тянулась череда следов.
— У тебя вид, будто ты был привязан к лошади и протащен через весь Мелиадис!
— Ни слова, трактирщик. Ни слова.
Никаких разговоров. Как в тумане я добрался до своей комнаты и плюхнулся в койку прямо в испачканной одежде.
Спать...
* * *
Я вяло ковыряю вилкой в каше. Даже вкус ее невозможно определить. И дело не в кулинарных способностях поваров трактира, тут-то как раз все без нареканий, просто абсолютно нет аппетита. И настроения. Мало того что я задержался одним богам известно на сколько, так еще и на моих плечах мертвым грузом возлегли десятки убитых, которых мне не удалось спасти. Сама по себе проблема Малых Пахарей — подобие яда, забравшегося глубоко вовнутрь и медленно, но полностью отравляющего организм.
Не понимаю, как мне быть. Почему я взвалил ответственность за сохранность жителей на себя? Я никому ничего не обещал, я не герой, сошедший с древних свитков, меня полноценным магом-то назвать язык не повернется! И они это знают. И я это знаю. Так в чем подоснова таких мыслей? Нет желания признаваться себе, но стремление к идеалу у меня в крови. И если в обычной жизни, в учебе, в быту мне это помогало, то здесь я столкнулся с проблемой — одними своими силами ее не решить. Да, Трэго, ты не всемогущ, не все в жизни складывается так, как ты того хочешь или рассчитываешь. Познакомься с реальностью, с ее жесткими условиями. И только твоя вина в том, что ты сам себя негласно возвел в ранг спасителя, по мановению руки избавляющего людей от всех недугов; излишние бахвальство, самоуверенность и гордость, сокрытые внутри тебя, привели к этому результату.
Но подразумевается ли, что мы всегда должны трезво смотреть на свои возможности, при этом нисколько не разочаровываться, что недостаток умений приводит к нежелательным последствиям, будь то плохой урожай или несколько смертей? Конечно же нет. Ведь это же чистейший самообман: да, я сделал все от меня зависящее, но не добился успеха. Да, погибло много человек. Ну и что, зато я знал, что ничем не смогу пригодиться. Иллюзий никаких не выстраивал, на лучшее не надеялся... Чушь собачья! Думаю, мы должны прибегать к адекватной самокритике и не корить себя, потерпев фиаско. Ничего хорошего, как ни старайся, не выйдет, жизни не вернутся, а время вспять не обернется. В неудачах не следует искать способы расстроиться, опечалиться и поплакать — будет гораздо эффективнее, если человек найдет стимул двигаться дальше, двигаться на пути к саморазвитию или самообучению. В особо тяжкие моменты лучше переставать быть человеком, натянув на себя личину жесткого практика, стратега.
Я не покину деревню до тех пор, пока не разберусь во всей головоломке. Лучшее, что я могу сейчас сделать — взять себя в руки и углубиться еще сильнее в самые корневища проблемы...
Вот тебе и азарт, Трэго, вот тебе и игра. Наигрался? Насмотрелся?
Нет! И больше не насмотрюсь.
Хотя кого я обманываю? И снова хвастун-герой овладевает мыслями. Не давай себе обещаний, чтобы потом не разочаровываться в собственных результатах. Стукнув пустым бокалом из-под медовухи, легкой, словно дуновение ветра, я встал из-за стола, полный намерений и планов. Перед тем как отправиться к старосте следует расплатиться с Бео за ночлег и завтрак. Уехать я могу в любой момент, сумка с собой; ничего не обязывает меня возвращаться сюда.
День выдался жарким. Так прям сразу и не скажешь, что ночью бушевал сильный дождь. От него остались маленькие лужицы на дороге да мутная вода в колоде недалеко от конюшни. Я закатал рукава и пристегнул их к предплечьям. Яркое солнце резко контрастирует с красивейшими Кая"Лити — лежи на теплой земле да любуйся. На подходе к дому старосты я снова вспомнил две последние ночи и помрачнел. С земли до сих пор не сошла кровь, а ведь им еще и сегодня справлять... Даже не знаю что. И справлять ли? Праздновать? Пир на костях усопших, скатерть псевдорадости поверх жуткого стола, собранного из тел и их фрагментов, скрепленных литрами крови. Ужас. Просто кошмар.
В кустах лежит лохматый пес и, порыкивая, глодает мосол. Проходя мимо, я с огромнейшим трудом сдержал приступ тошноты — собака грызла человеческую кисть. Животное сосредоточенно выедало мясо со среднего пальца.
Удивительно, как человек испытывает отвращение от подобных вещей — или того хуже — и глазом не моргнет, когда ситуация на грани жизни и смерти и приходится лицезреть вещи пострашнее. Все же люди быстро размягчаются. Обычные, не какие-нибудь военные, наемники или врачи-хирурги.
Я постучал в дверь. Вышло довольно требовательно и настойчиво, словно я стою тут не одну минуту и тщетно пытаюсь дозваться не желающих откликаться хозяев. Фидл не заставил себя ждать, он сам отворил дверь, причем так оперативно, как будто наблюдал за мной от самых ворот. Взъерошенная голова, шапочка отсутствует; лицо его осунулось, мешки под глазами набухли, глаза покраснели.
— Что, тяжелая ночка? — хмыкнул я и, не дожидаясь ответа, прошел в дом. — Нужно поговорить.
— Да-да, конечно. Мой дом — твой покой [Мой дом — твой покой — старинная поговорка, зародившаяся на востоке, во времена войн и хаоса. Считается, что первыми так стали говорить жители деревень, которые пускали переночевать путника.]. Чаю, меда, настойки, может?
— Бел Нейксил, я маг, а не алкоголик. Ничего.
— Прошу прощения.
В доме царила суета. Жена и дочка старосты, усталые, раскрасневшиеся, отдраивали полы. Завидев меня, супруга попыталась выпрямиться, но ей не позволила затекшая спина. Криво поклонившись, Роза посетовала:
— Вторую ночь не спим почти что. Старшая за водой ушла, ведер двадцать уж перетаскала, не меньше. Ты уж, маг, постарайся, а то завтра к утру лошадьми нас распрямлять будете.
— Не заставлять же их снимать обувь, когда они пытаются спастись, — растерянно промолвил я. — В конце концов, это несколько не гостеприимно.
— Так в чем дело? — нервничая, поинтересовался Фидл. — Присаживайся на скамью.
Я сел, положив руки на стол. Но не смог сдержать их в покое — правая ладонь хлопнула по деревянной поверхности, и я понял: все, не остановлюсь.
— Значит так! Я точно могу сказать, что этим тварям вчера понадобился торт! Не делайте из меня дурака, я все заметил очень четко. Что в первый день, что во второй, он был словно их главной целью, объектом, который непременно нужно заполучить любой ценой! И это трудно назвать закономерностью. Что вы скрываете? Почему вы обманули меня, сказав, что от торта они не умирают? Вчера брошенный пирог угодил мергу в рот — результат не заставил себя ждать. Почему вы солгали?!
Староста не растерялся, он сощурил брови, желваки быстро забегали вверх-вниз.
— По поводу этого предреку сразу все вопросы — просто спросите Бео, когда увидите его, из какой муки был сделан его пирог... — спокойно сказал староста. Секунду-другую мы побуравили друг друга взглядом, затем он продолжил: — Да, действительно, не первый раз они пытаются своровать его. Мы и сами замечали это, не слепые. Во все предыдущие разы мы наблюдали то же самое. Как будто торт притягивает их. Хотя с нашей-то мукой не буду оспаривать того, что когда-нибудь сам Сиолирий спустится вниз и попросит по куску на каждого, да простит Он мне такое богохульство!
— Вздор. Сахар и болотники — вещи несовместимые.
— Да-да, я помню, вчера ты поведал об этом.
— Погодите... Что, никто из волшебников доселе не говорил вам?!
— Да мы как-то и не рассказывали... — смутился староста. Весь гнев его растаял как брошенный в кипяток снег. — Нет, я ничего не хочу сказать, некоторые и сами наблюдали за их рвением. Но мы не предавали особого значения. Маги, к слову, тоже.
Последняя фраза сочилась упреком.
— Что же за идиоты шли через вашу проклятую деревню?!
— Выпускники вашей Академии. Такие же, как и вы, бел Трэго.
— Вы забываетесь, староста. Помните, что я трачу свое время и оказываю вам услугу!
— Эх, а те хоть и идиоты, но не такие высокомерные, — устало сказали за моей спиной. Это жена старосты стояла в дверях с подносом печенья. — Еще теплые.
Она поставила железный поднос на два деревянных бруса, лежащих на столе.
— При чем тут высокомерие? У меня складывается впечатление, что вы вообще не хотите решать вашу проблему! Ну почему раньше было не сказать про торт?
— Да какое это имеет значение? — обескураженно спросил староста.
— Да такое! При попадании глюкозы в организм мерга циркуляция крови усиливается. Настолько, что сердце просто не выдерживает нагрузки и разрывается. Да, мерги тупы — они ничего не соображающие идиоты, но назвать их самоубийцами трудно. В противном случае Ферленг не знал бы такой расы. И почему вы постоянно говорите про муку? Что в ней такого?
Жена, сидящая рядом с Фидлом, невольно усмехнулась, галантно прикрыв рот спрятанной в рукавице ладонью, а сам староста кивнул в сторону подноса:
— А сам как думаешь, Трэго? — победно произнес он.
Я склонил голову и обнаружил, что печений почти не осталось. При этом рука моя застыла на полпути ко рту, пальцы цепко сжимают выпечку. Более того, я как будто очнулся и не понимаю где я — челюсти мои жуют, плащ-мантия усыпан крошками.
— Именами Восьми Богов... — пролепетал я. — Какого...
— Теперь понимаешь?
— Но я совершенно не помню, как съел все это! Что вы в нее подбрасываете? Может, мерги и все прочее нам просто причудились?
— Ну, не скажу, что наша мука волшебная, но уникальная — это да. Кто хоть раз пробовал наши пирожные, хлеб или любое другое кондитерское изделие, никогда не сможет смотреть на мучное как прежде.
— Невероятно... — я вспомнил, что в трактире налегал главным образом на хлеб. Тогда, после первой ночи, когда вкусил торт. Чудеса. Вкус... Недостаточно слов, чтобы охарактеризовать его. Он живительный. — Откуда вы ее берете? У вас припрятаны маги? Подпольный цех? Что-то иное?
Фидл невесело усмехнулся:
— Нет, у нас есть поле, там-то и прорастает удивительная пшеница. И знаешь, только на нем она такая необычная. Просто есть другое поле, что в противоположном конце, так нет же, на нем все как у всех. Мы сравнивали муку и проверяли эффект на путниках для пущей убедительности. А один и тот же путник, два раза проезжающий через нашу деревню, один раз оставил на чай Бео, другой раз — нет. Как ты сам понимаешь, во второй раз подавался хлеб, испеченный из обычной муки.
— Замечали что-нибудь необычное на поле?
— Сразу и не сказать... — задумался староста. — Знаю, что оно никогда ни морозам, ни жаре не поддавалось. Стоит себе точно заколдованное, айда засеивай.
— А семена вы используете с этого поля?
— Поначалу да. Боялись, что больше такой муки не получится. Тогда еще мерги нам не докучали. Но один раз пьяный Сахан вышел под утро в поле и засеял его обычной пшеницей. Ох, материли же его еще тогда большие пахари, как сейчас помню. А ругали зря — пшеничка выросла просто сказка... — мечтательно завершил староста.
— Стало быть, дело в поле, — заключил я.
— Мы тоже так подумали, — подала голос Роза. — Мужики наши построили мельницу. Прямо там, чтобы дела шли быстрее. Сначала там была надстройка — все боялись, что мерги штурмовать будут. Но нет. Их интересует только наша выпечка.
Она потянулась за печенькой, с легким смешком взглянув на меня. Они-то, небось, привыкли есть в меру, голову не теряют.
