Ворон продолжал. Не будет начальников. Для выполнения чего-то, что требует воли и решений, люди будут назначать уполномоченного, который тем самым временно отказывается от свободы и весь отдаётся своей задаче. Как завершится задача, он вновь станет свободным гражданином. Не будет судов. Свободные граждане будут всё решать, как они решают в свободных деревнях и как описал Урс. Всех рабов, кроме опозоренных, освободят. А рабами станут оставленные в живых аристократы и купцы, гетеры и художники, захваченные варвары и те, кто будет отдан в позорное рабство за проступки решением суда общины.
Урсу это нравилось всё больше и больше, он представил цветущую землю, на которой не станет уродливых и развращённых городов, монахи будут только деловитые и благочестивые деревенские учителя, а не наглые бродячие попрошайки или жирные монастырские свиньи. Ради этого стоило повоевать и даже убивать некоторое количество невинных. Ведь пока что аристократов невозможно отдать в рабство, вот когда под знаменем Жёлтого Неба восстанут все крестьяне, можно будет оставлять их в живых. А как же слуги? Те, что дрались за хозяев, их тоже всех под корень? Или, может, как Вонючку выгнать, но дать шанс одуматься?
Ведь потом, глядишь, иные и сами в крестьяне пойдут, к земле потянутся.
Но задать этот вопрос он не решился. И, глядя на лицо Ворона, который заметил задумчивость Быка, спросил личное.
А почему ты всё время называешь брата Крона Старшего моим предком?
И Ворон начал рассказ.
* * *
Урс, Кросс, считающийся дедом твоего прадеда, стал наследником потому, что Певцу Пророка в детстве Судьба ниспослала горб, дабы направить его на верную линию и уберечь от лишних искушений. Он сумел использовать всё, что ему было дано предопределением, и пробился в Великий Монастырь. Во время учёбы в нём Крон повстречал Пророка, который по милости Всевышнего и Победителей смог быть в этом монастыре неузнанным и там готовил тех, кто рассеял потом семя его благодатного учения по всей нашей земле. Крон сразу, так же как и ты, понял, что Пророк действительно прикоснулся к Истине и теперь возвещает благую весть всем достойным. И он попал в число этих достойных.
Урс еле сдержался, что бы не разинуть род от удивления.
Пророк был в Великом Монастыре? Так Великие Монастыфри нас поддерживают?
— Не сказал бы так. Слушай дальше.
Пророк стремился, чтобы его ученики развивали свои сильнейшие качества, дабы сеять доброе семя. Увидев, как владеет словом и музыкой Крон, Пророк благословил его на воспевание крестьянского труда, природы и любви, и предсказал ему великую любовь. И Певец показал всем, что не обязательно быть Высокородным Художником, чтобы твои творения остались в веках, что простой деревенский монах может слагать такое, что и не снилось ожиревшим и извращённым душонкам этих Художников.
Бабка твоего прадеда Каорисса родила первенца от своего мужа Кросса, младшего брата Крона, но сын умер. А муж увлёкся вдовой из дворяночек. Она оказалась ведьмой и приколдовала его к себе таким сильным приворотом, что он не мог быть ни с какой другой женщиной. В отчаянии он уже хотел попросить жену зачать ребёнка от честного соседа, но тут вмешались Судьба и Элир Любвеобильная.
Слушая песни твоего предка Крона, Каорисса влюбилась в него, несмотря на горб, и в один из весенних вечеров, когда деверь пел ей под цветущими вишнями, они обнаружили друг друга в объятьях. Монах хотел наложить на себя тяжкую епитимью за нарушение обета, но ему явились во сне Пророк и сама Элир и объяснили, что он выполняет предначертания Судьбы. Вот тогда-то он и сложил эту танку и прекрасную песнь, которую, сколько я знаю, в вашей семье не поют и Ворон запел чистую и нежную любовную песнь.
Песня Крона
В садике уютном вишня расцвела, Под её цветами песня нас свела,
Долго вместе пели, разговор вели, И в весны истоме вдруг с ума сошли.
Веют нам прохладой белые цветы,
На моих коленях спишь с улыбкой ты, Сладкая отрава, грешная любовь
Нам с тобою будет сниться вновь и вновь.
Зелень на лужайке тоже вся в цветах,
Разлетелись ныне все обеты в прах, Что нельзя, что можно, всё равно для нас, Только мы с тобою в мире всём сейчас.
Веют нам прохладой белые цветы,
На моих коленях спишь с улыбкой ты, Сладкая отрава, грешная любовь
Нам с тобою будет сниться вновь и вновь.
Вновь ласкают пчёлки нежно лепестки, В душах наших радость, нет былой тоски: Нам предназначалось вместе быть всегда, И не разорвут нас люди никогда.
Веют нам прохладой белые цветы,
На моих коленях спишь с улыбкой ты, Сладкая отрава, грешная любовь
Нам с тобою будет сниться вновь и вновь.
Говорят соседи, что мы впали в грех,
Стали мы с тобою вызовом для всех, И своей дорогой мы теперь пойдём, Всё, что получили, в вечность понесём.
Зимним дуновеньем сдуло все цветы,
И от стужи прячась, вновь прильнула ты, Сладкая отрава, грешная любовь С нами будет повторяться вновь и вновь.
Когда узнал о случившемся брат, он сначала хотел убить нарушителя обета и осквернителя супружеского ложа, но затем понял, что осквернил его первым, и простил любовников. Крон и Каорисса были счастливы друг с другом до конца жизни. И Крон проводил обряд представления земле твоего прапрадеда, потому что формальный отец так и не стал способен исполнять право мужа. Тогда он сложил эту знаменитую молитву, которую знают не только у вас.
Прочитав заупокойную молитву над любимой, Певец Пророка на следующий же день отправился в лучшие миры. И нам остаётся лишь молиться, чтобы Судьба даровала такое счастье.
Сын Певца оказался хорошим крестьянином, но духовно приземлённым человеком, думавшим в основном о хозяйстве и о земном богатстве. А вот внуку Крон передал нашу веру, наши заветы и свои песни. Так что ты прямой потомок Певца, ученик его ученика. Мне нужно кланяться тебе, а не тебе мне. Но сейчас я назначен выполнять задачу вести восставших, и должен исполнить свой долг как можно лучше. А тебя при первой возможности представлю нашим Тайным Учителям, чтобы посвятить в сан. Не бойся, в мирской.
Прадед сказывал, и отец подтверждал, что в нашем дому была тетрадь с песнями и записями Крона, проговорился Урс.
Что же ты молчал в деревне? Это же бесценное сокровище! Я бы весь ваш дом по брёвнышку раскатал, но нашёл эту тетрадку!
Глядя на решительное лицо Жёлтого Ворона, удалец понял, что тот так и поступил бы, и в душе порадовался, что ничего не сказал, а вслух, чтобы обезопасить родимый дом и своих родных, заметил:
У нас же имущество забрали в счёт недоимок, кинули нам по паре одёжек да позволили взять необходимый для работы инвентарь, а всё из домов начисто вымели. Так что теперь эта тетрадка у кого-то из господ или стражников.
После такой откровенной беседы Урс решился задать пару серьёзных вопросов.
Ворон, у тебя такая же коса, как у моего прадеда, но пряжка на ней почему-то медная, а не латунная?
Всё правильно. Твой прадед, светлая ему память и вечное благословение Пророка, был посвящённым второй степени, а я лишь первой. И тебе, Бык, придётся отращивать волосы. Когда у нас появится посланник Скрытого Имама, он тебя немедленно посвятит. Да и мне наверняка степень поднимет. Но у нас не принято показывать знаки Посвящённых кому попало. Я заплетаю косу лишь наедине с верными людьми.
А мой прадед всегда её носил.
У вас в деревне просто некому было прочитать эти знаки.
И ещё, Ворон. Я посмотрел, бедные дворяне часто живут хуже зажиточных крестьян. Может быть, и они к нам присоединятся? Воины они неплохие, и если согласятся стать крестьянами, зачем же их и их семьи с аристократами ровнять? ЯдолженполучитьблагословениеотВысшихпосвящённыхнатакие дела. Но ты меня сегодня всё больше и больше радуешь, Урс! Ворон неожиданно употребил подлинное имя крестьянина. Из тебя вырастет хороший главарь удальцов. Ты умеешь не только драться, но и думать. Мне такое даже в голову не приходило, а сейчас я вижу, что разумное в этом есть. Если бедный дворянин согласен стать крестьянином, он нам очень пригодится. Ведь даже сейчас некоторые из дворян тайно наши. Например, тот самый Укинтир, у которого я нечаянно шербета хлебнул.
Урс поразился. Оказывается, всё это был даже не тактический манёвр атамана, который не захотел вести своих уставших удальцов на подготовившееся к обороне имение (о том, что глоток шербета был не случайным, бунтарь и сам стал догадываться). Значит, сеть заброшена намного гуще и глубже, чем крестьянин мог подумать. Но тут его пронзила ещё одна мысль.
Ворон, но почему же этот Укинтир вёл себя так, что крестьяне его возненавидели?
И это правильно. Пока искр недостаточно, чтобы возгорелось большое пламя, наш дворянин обязан показывать крестьянам, как несправедлив имперский порядок и законы нашего королевства. А вот если огонь должен скоро разгореться, он, наоборот, должен вести себя так, чтобы крестьяне его полюбили и пошли за ним в огонь и в воду. А после нашей победы он отдаст своё имение и получит достойный его надел. Да, Урс, заодно. Как будущий Посвящённый, ты можешь наедине называть меня по имени.
Прошло несколько недель, заполненных стычками, быстрыми переходами и короткими привалами. Урс привык засыпать в седле и просыпаться от крика совы. Его сомнения то утихали, то разгорались с новой силой. Однажды Урс не сдержал язык и спросил Ворона:
Ты так много знаешь. У тебя был Учитель?
Ворон ответил неожиданно:
Великий монастырь. Кстати, тебя и в деревне неплохо научили. Монахи, видно, хорошие были, и прадед потрудился.
Действительно, пока Ликарины были в силе, они не стеснялись тратиться, чтобы пригласить лучших монахов.
У Ликарина голова шла кругом. Вроде бы Ворон его во всём убедил и даже практически согласился с его предложением. Но в душе всё-таки было чувство, что здесь что-то неладно.
В одной из деревень, где крестьяне с ликованием встретили удальцов, наперебой жалуясь на зверства и несправедливости местного рыцаря, дворянину с семьёй и слугами удалось ускользнуть. У Урса появилось минутное сомнение. А вдруг и этот кровопийца тоже свой, и специально звереет, чтобы мы пришли и освободили крестьян? А крестьяне-то его ненавидят по-настоящему, кровью ненавидят. Значит, и наша победа для них будет настоящей? Или они просто сменят одного волка на другого, только в обличье Жёлтого?
Опять стало полегче, когда в отряд попали листовки с обращением Карлинора и главарь, позволив их зачитать и немного обсудить, высказал то же, что подумал Урс.
Принц хочет нас использовать, чтобы извести чиновников. И тогда знать будет доить нас без их участия. Может, на первых порах и станет полегче, но потом без надзора они распояшутся ещё хуже. Но кто хочет, свободен уйти в рокош.
Ушло четверо. У них даже не стали отбирать оружие и снабдили едой на дорогу.
Однажды их отряд, преследуемый двумя ротами королевских драгун, укрылся в покинутой деревушке на границе болот. Пока дозорные следили за дорогой, а остальные вполголоса спорили, куда двигаться дальше, Урс забрёл в полуразрушенную часовню. Иконостас был разбит, фрески закопчены, но в нише уцелела маленькая деревянная статуя Элир Любвеобильной. Кто-то из прежних обитателей, уходя, накинул на неё свой головной платок.
Урс смотрел на лик Победительницы. В памяти всплыли не песни Крона о страсти и долге, не боевой гимн и не возвышенная молитва, а тихие, домашние стихи, которым учила мать, качая младшую сестрёнку: Не велика честь пшеницу молотить, Не высока слава коней поить. Но без молотьбы и хлеба не будет, Без водопоя и конь не послужит.
Велик Монастырь, где хранятся знанья, Мал дом крестьянина в нём наше призванье.
Это была не возвышенная поэзия Великих Монастырей и не боевой гимн повстанцев, а простая, как земля, крестьянская мудрость. Та самая, что веками хранила их род. И она имела мало общего с жёлтым пламенем, опаляющим край.
Словом,
Жёлтое пламя, Весь мирный край опаля, К небу взметнулось.
Доныне тлеют
Угли той страшной вражды.
Глава8
Карлинор
На поверхности жизнь Карлинора после начала восстания изменилась мало. Только энтузиазм городского ополчения возрос. Тор был доволен, как оно учится, а сам радовался, что наконец-то в основном занимается своей любимой работой. Беспокоило его, что прибывших из Ломо подмастерьев и слуг всё время вызывали дознаватели принца и тянули жилы по полдня, а после, взяв с них клятву молчать, отпускали. По намёкам, которые вырывались у вызванных, видно было, что они и сами не понимают, чего же добиваются от них: детально расспрашивали о старой мастерской, о слугах и рабах Мастера, оставшихся в Ломо, и о других мелочах из старой жизни. При удобном случае Тор спросил принца, в чём дело? (Теперь с принцем можно было пересечься только случайно и на несколько минут). Принц кратко ответил:
Это забота о тебе.
Мастера такой ответ удовлетворил, но некоторое беспокойство осталось. А жену его он, наоборот, насторожил, и она сама вызвалась пойти к дознавателям. Вернувшись, Эсса (по женской хитрости она сумела обойти клятву о неразглашении, но как никогда не объясняла) сказала, что выясняют всё, связанное с ужасными поклёпами, возводившимися в деревне на Тора. Она посоветовала мужу тоже явиться к дознавателям, тот послушался с большой неохотой, а вернувшись, три дня ворчал, что пол дня потерял на совсем пустые разговоры и никчёмные вопросы.
Ужечерезнеделюпосленачаламятежапринц,выбросивизпровинции всех чиновников канцлера и всех ненадёжных дворян, двинулся в поход. Он выступил из Карлинора по северной дороге. Все думали, что войско пошло на Линью и Зоор. В городе глава рокоша оставил начальником малюсенького гарнизона из двадцати тяжёлых кавалеристов, пятидесяти лучников и пятидесяти мечников принца Крангора, а воинов, пришедших с ним, забрал себе. Естественно, принц не мог забрать у другого принца
149
оруженосцев и личную охрану, так что ещё десяток конников были вокруг Крангора.Недовольномупринцуоннаглазахувсехпообещал:кактолько соберётся вторая армия, тот поведёт её в бой, а сейчас важно не потерять Карлинор, так что задание у него крайне почётное.
Скоро начали приходить вести, что воззвания принца сработали: повсюдувспыхивалибунты,началиподтягиватьсяизсоседнихпровинций дворяне с отрядами. На двенадцатый день похода принц неожиданно появился в Карлиноре, забрал всех вновь пришедших дворян и вновь ушёл. Уже стало известно, что принц свернул на запад и присоединяет к себе войска и крепости вдоль западной границы.
Ещё через пару дней наконец-то было показано горожанам: идёт настоящая война. Вечером под праздник в соседней бухте в четырёх верстах к востоку от города высадилась армия в дюжину сотен пехотинцев из Зоора под предводительством генерала Ань Батурингса. По небрежению и худому устройству службы патрулей, вторжения никто не заметил, и той же ночью город мог бы быть взят, но генерал предпочёл обустроить лагерь. Даже утром никто ничего не знал, и когда на восходе солнца генерал с пятёркой человек из своей личной охраны подскакал к воротам, никто его не остановил, пока тот не оказался вплотную к страже. Генерал, видевший из дозоров лишь плохо организованную стражу и не встречавший за пару часов в виду города никаких патрулей, решил, что дух мятежников сломлен. Он допустил роковую ошибку, приняв отсутствие дисциплины за отсутствие воли к сопротивлению, и обратился к ним.
