Книга 2_Синдром Колдуньи

— Я в порядке, Авдотья Игоревна.

— В порядке она! И дежуришь, небось, сегодня? Надька подменит, а ты, как только отпустят, домой. Поняла?

Спорить не стала, домой так домой. Сейчас без двух минут три. Уже началось? Он обещал позвонить, когда закончит...

— Совсем с ума девка сошла! Полежи тут пока, ругаться на тебя не будут.

Продолжая ворчать, Игоревна оставила меня одну. В ординаторскую больше никто не входил, и я задремала. Растолкали товарищи-интерны.

— Верка, хорош спать! Домой пора, — Толян примостился на краешке дивана. — Или ты дежуришь?

Сологуб тем временем любовно, листок к листку, оформлял текущий отчет. Еще бы ленточкой перевязал! Где находилась Сушкина, науке неизвестно.

— Надя подменит, — я зевнула. — Который час?

— Мать, ты не заболела? — на лоб легла ковшеобразная лапища. — Вон часы висят.

Половина седьмого... Седьмого! Сунула руку за телефоном. Пять непринятых. Экран мобильного издевательски сообщил: "Батарея разряжена".

— Слав, позвонить есть? — у Малышева просить бесполезно, сам вечно клянчит.

— Держи, — расщедрилось юное дарование.

На том конце трубку не взяли. Зная дотошность Сологуба, неудивительно: он названивал руководителю постоянно, консультировался по малейшему поводу и спрашивал любого, даже пустячного совета. Лимит звонков с этого номера на сегодня исчерпан.

— Спасибо.

Сдернув с вешалки куртку и попрощавшись с коллегами, я спустилась в холл. Не забыть отыскать Игоревну и поблагодарить за заботу: ее валерьянка оказала поистине чудесное воздействие, стресс как рукой сняло.

На такси с грехом пополам наскреблось. Держу пари, Артемий уже дома, вернее, на квартире, снятой незадолго до развода. Старую продадут в ближайшее несколько недель, и Пашка с матерью будут жить в отдельной двухкомнатной.

Новое жилище находилось в трех минутах ходьбы от предыдущего. Поплутав по дворам, похожим друг на друга, как близнецы-братья, я выбралась к знакомому подъезду. Место, надо сказать, неплохое; лучшее из того, что удалось подыскать. Когда осматривали жилье, Артемий оценил по-мужски невыразительно: "Жить можно". Можно-то можно, но при первом же удобном случае приобретем собственное.

Дверь оказалась незапертой. Маленькая прихожая по-прежнему пахла чужими людьми: до Воропаева здесь квартировала одинокая польская эмигрантка, а после нее — молодая семья из города Ставрополя. Хозяйка тут никогда не жила, только сдавала. Впрочем, изображения мопсов (панно, плакаты, подушки и многое другое) на всех свободных поверхностях вряд ли были собственностью квартирантов.

— Кто не спрятался, я не виновата! — крикнула погромче. — Ау!

— Я в шкафу, только никому не говори, — отозвались с балкона.

Сила привычки не позволяла ему курить в квартире.

— Прости, что не взяла трубку. Батарейка села.

— Бывает, — Воропаев метко запустил окурок в банку на козырьке подъезда.

— Не слышу радости в голосе. Ты теперь свободный человек, Печорин по этому поводу свой лучший коньяк откупорил! Весь день праздновал, пришлось его в кабинете закрыть...

— Пойдем в комнату. Холодно тут, — перебил Артемий.

— Всё в порядке?

— Лучше не бывает. Пошли.

На кухне провела ревизию холодильника. Результаты, мягко говоря, не утешили.

— Одевайся, свободный человек, идем грабить супермаркет. Я есть хочу!

Интуиция шептала, что не всё ладно в датском королевстве, но докапываться до него не стала. Созреет — сам расскажет, а вот на голодный желудок никакие дела не делаются.

Оказавшись меж молотом-голодом и жадностью-наковальней, я отдала дань первому и закупилась на две недели вперед. В холодильнике — батон колбасы, суп неизвестной даты изготовления и банка бычков в томате. Такими темпами он скоро загнется.

Мой начальник с редкостным пофигизмом взирал на рецидив супермаркета и катил тележку.

— Хочется чего-нибудь? — спросила я, вертя в руках банку консервированного горошка.

— Из твоих рук — хоть яду, — флегматично отозвался Воропаев.

— О, спасибо, что напомнил: у тебя соль закончилась. И перец. И сахар. И лавровый лист, кажется, тоже.

Вернувшись в квартиру, я вымыла руки и взялась за приготовление ужина. Сделаем в духовке картошку с куриными грудками, сварим борщ на завтра и потушим мясо в овощах. На десерт кучу всего нагребла, не удержалась. Что-то тянет меня в последнее время на сладенькое.

В кухню заглянул Артемий.

— Помощь нужна?

— Если не трудно, почисти свеклу, морковь и натри на тёрке. Здесь часы имеются? Тогда засеки сорок минут. Зверь, а не духовка!

Мы едва не проморгали ужин, картошка даже слегка подгорела, зато борщ булькал часа полтора на самом сильном огне. Теперь ясно, почему хозяйка тут не живет!

— Что бы я без тебя делал?

— Умер бы с голоду, — ответила я без ложной скромности. — Нельзя сразу сказать, что есть нечего? На одной колбасе далеко не уедешь.

Едва с картошкой было покончено, я заварила свежий чай и проковыряла дырку в пакете с глазированными пряниками. Весь день о них мечтала, честное пионерское!

— Не лопнешь? — Воропаев сладкого не любил, разве что мороженым не брезговал.

— В каждой женщине спрятана черная дыра, а вкусного много не бывает.

— Но у нас, похоже, не в коня корм.

Пользуясь более-менее благодушным настроем, начала зондировать почву.

— Как всё прошло? — будто невзначай спросила я, изображая поглощение пряника.

— Мокро.

— ?!

— До сегодняшнего дня я и не подозревал, что Галка умеет плакать, да еще натурально так, с воем и хныканьем. Солидная тетя адвокатша рыдала с ней пару. Узнал о себе много интересного: и сволочь я, и напиваюсь по выходным, и сына бью, и над женой измываюсь, и, и, и... К обвинениям прилагалась письменная фиксация телесных повреждений, а гражданка пострадавшая была ходячим подтверждением своих слов.

— О, — только и сумела выдавить я.

— Развлекалась, как могла. Навела простейшую иллюзию, синяки нарисовала, руку — представь! — на перевязь подвесила. Суд всерьез задумывался о лишении меня родительских прав, — он горько рассмеялся. — Не сказать, чтобы сделала сюрприз, но приятного мало. К счастью, всё обошлось, Евгеньич выручил.

— И каково решение суда?

— Если в общих чертах, алименты и возможность забирать сына на выходные. После Галкиного театра одного актера — вообще мечта. Официально развод вступает в силу через месяц, но, как ты сказала, свободный человек я с сегодняшнего дня. Даже не верится!

Я достаточно хорошо изучила его, чтобы понять: что-то не так, умалчивает о чем-то важном. Не исключено, что мне не следует знать об этом.

— Почему же, следует. Она позволила Пашке присутствовать на слушании.

— Но... как?! Он ведь сейчас в Рязани... Да, в конце концов, это противозаконно!

— В зале Пашки, конечно, не было. Всё дело в амулете: пока он на сыне, Галка видит, где тот находится и чем занят. Есть и обратная схема, о существовании которой я понятия не имел.

— Но это подло! — возмутилась я. — Тем более, по отношению к ребенку.

— А ты скажи ей об этом. Моя экс-супруга раскается, разрыдается и уйдет в монастырь!

С обидой звякнула тарелка в раковине, ей печально вторили вилки.

— Ты... ты говорил с Павликом? — в горле стал ком. — После суда.

— Он не захотел со мной разговаривать. Спасибо за ужин, Вер, всё было очень вкусно. Посуду не трогай: я потом сам помою.

Воропаев ушел, оставив меня наедине с тарелками. Потери в их рядах были не так уж велики: маленькая продольная трещинка и отколотый край, да еще вилка завязана морским узлом. Поступок Галины не укладывался в голове. Насколько нужно не любить человека, чтобы сделать такое! И ведь не случайного человека, не с улицы... Чудом уцелевший столовый прибор осыпался осколками. Охнув, я бросилась подбирать их и порезала палец. Боль отрезвила: ты вновь потеряла контроль над магией, Соболева. Нельзя срываться! Наскоро смела осколки в совок, выбросила их в ведро. Раненный палец саднил, но тратить время на лечение не стала. Само собой затянется.

Артемий шумел водой в ванной. Правильно, кто-то топит горе в вине, а кто-то — в душе. Пользуясь его отсутствием, я разложила диван и огляделась в поисках подушек. Те вместе с одеялом и старыми матрасами лежали в шкафу, безнаволочные и нетронутые. На верхних полках горными вершинами высились стопки постельного белья, а сам диван, судя по унылому скрежету, последний раз раскладывали годика так с два назад. Интересное кино!

— Что ты делаешь?

От неожиданности чуть не уронила тяжеленный матрас и не свалилась сама. Нас с матрасом вовремя подхватили и оторвали друг от друга.

— Разве не видно? Спать тебя укладываю.

— Вер, я сплю без матраса, — полосатого монстра вернули на законное место.

— А я — с ним!

Понял и не стал возражать. Совместными усилиями затащили полосатого на диван и синхронно чихнули. Пыльный, зараза! Но дело житейское, пыль можно и пингвинам подарить. Тем, что среди "льдин бескрайних".

— Да здравствует армянский комсомол, — буркнул себе под нос Воропаев.

— Мы горы не обходим, мы в них дырки делаем!

Раз смеется избитой шутке, жить будет. Только бы в меланхолию не подался, а всё остальное вылечим.

Диван любительницы мопсов гораздо удобнее вампирского, это плюс. И не скрипит — плюс вдвойне. Я уселась поближе к стене, расправив юбку и обняв руками колени. Артемий полулежал на подушках, не сводя с меня настороженного взгляда. Хотел казаться спокойным — на лице не дрогнул ни один мускул, — но в зеленых глазах плескалось море.

Захотелось сразу прояснить ситуацию.

— Остаюсь у тебя. Все предупреждены, искать не будут.

В тускловатом свете настенной лампы (слава предусмотрительной бабуле) замечалась любая перемена. Удивление обернулось недоверием. Еще немного, и я смогу прочесть его мысли безо всякой магии — настолько сильна была в ту минуту наша духовная связь.

— Я подумала, что сегодня гораздо нужнее здесь, чем дома. Вдруг чего-нибудь учудишь?

Он открыл было рот, но уступил молчаливой просьбе.

— Дослушай до конца, хорошо? В том, что случилось, нет и не может быть твоей вины. Никто не всесилен и тем более не всеведущ. Поверь, если женщина задумала сделать гадость, то она в лепешку расшибется, но обязательно ее сделает...

Господи, что я несу?! Однако Артемий внимательно слушал, даже дышать перестал, словно бы от того, что я сейчас скажу, зависит его дальнейшая судьба. Это придавало уверенности в собственных силах и одновременно заставляло тщательнее подбирать слова.

— Галина думает, что она хитрее. Нет, она всего лишь оказалась подлее: сделала то, чего ты не сотворил бы и в мыслях... Я не стремлюсь убаюкать твою совесть, просто хочу объяснить. Тебя тревожит, что Пашка не поймет, будет ненавидеть или, хуже того, откажется совсем. А он обязательно поймет, поймет просто потому, что он твой сын. Другой отец ему не нужен. Вряд ли ребенок до конца разобрался, что именно происходило в зале, и ты еще можешь всё исправить. Главное, не сдавайся.

"Дожили, — съехидничал внутренний голос, — раньше Воропаев успокаивал тебя, а теперь ты успокаиваешь Воропаева. Куда катится мир?"

— Сейчас ты наверняка винишь себя во всех смертных грехах. Зря, каждый имеет право на ошибку... Хотя какая тут ошибка?! Мой папа, — уже и про папу вспомнили, — часто повторяет, что любая ситуация делится на две части: то, что зависит от нас, и то, что от нас не зависит. Ты сделал всё, что от тебя зависело. И, честно говоря, далеко не каждый сумел бы достойно выйти из такого положения. Но, знаешь, в чем проблема?

— В чем?

— Ты стремишься во всём быть идеальным. Идеальный муж, образцовый отец, безукоризненный сын. Идеальный руководитель и... вообще идеальный. Так не бывает, да этого и не нужно. Ты хочешь всегда поступать правильно и, если вдруг совершаешь ошибку, то костьми ложишься, но исправляешь ее, чтобы потом опять поступать правильно. Иногда надо дать себе право на эту самую ошибку. Не держать в голове, перекатывая с места на место, а простить себя, потому что остальные давно простили. Вот...

Я нашла его руку, осторожно погладила большим пальцем тыльную сторону ладони. Даже очень сильные люди не могут быть сильными семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. Им тоже необходима поддержка.

— Ты и вправду так думаешь?

— А я тебя когда-нибудь обманывала?

— Преувеличивала, недоговаривала, лукавила, уходила от ответа, фантазировала, но обманывать — никогда!

— Вот умеешь ты всё испортить!

Очутиться в родных объятиях, вдохнуть знакомый запах... Милый мой, любимый, единственный, как не хочется, чтобы ты страдал! Ты терпишь свою боль, всегда терпишь. Не надо, хороший, не сегодня...

— Я тебя люблю и буду любить, что бы ни случилось. Всегда.

Снежинка на цепочке зажглась голубоватым огоньком. Ох, магия, умеешь влезть, когда тебя совсем не ждешь... Я дотронулась до его лица, обвела дуги бровей, скулы, очертила линию губ и накрыла их поцелуем. Так долго и так сладко. Руки путешествовали по плечам и ключицам, перебираясь на спину. Поцелуй с каждой секундой становился глубже, откровеннее.

— Ты, правда,... хочешь... этого?

— Тшш, — я приложила палец к его губам, — всё хорошо. Я знаю, что творю. Не сбегу. Ты только мой и ничей больше, помнишь?

Страх отступает, когда совершенно ясно осознаешь, зачем и для чего ты это делаешь. Мне не причинят боли. Щеки привычно вспыхнули, но я забросила стеснительность куда подальше и вернулась к прерванному занятию. Нет предела совершенству: поцелуи Воропаева всегда будут сводить меня с ума. К ним нельзя привыкнуть, потому что они — нечто большее, чем простые касания губ. Гораздо большее...

Не помню, как забралась к нему на колени, как обхватила ногами его талию. Юбка задрана до самых бедер, и пусть. Блузку мы расстегивали вместе, встретившись на третьей пуговице. Угадайте, кто победил? Я завела руки за спину, повела плечами — одежда упала на диван. Юбку стянула через голову, чуть не запутавшись в складках ткани. Артемий целовал мою шею, подбородок, зажмуренные веки; я отвечала, довольно неумело, компенсируя рвением недостаток опыта. Хотелось быть для него всем: самой лучшей, самой желанной... Самой-самой. Единственной. Как он для меня.

"Ты и так единственная, самая-самая, и всегда ею будешь. Не думай об этом".

Сменился угол обзора — я вдруг поняла, что лежу на трех подушках, как Шамаханская царица, Воропаев — рядом. Простыня холодила голую спину, но кожа пылала под его прикосновениями, будь то поцелуи или мимолетные касания кончиками пальцев.

Момент, когда меня окончательно раздели, был безвозвратно упущен. Еще немного, и нас больше не разделяет одежда. Щелкнул выключатель.

— Вера... Верочка... любимая моя, маленькая... — сипловатый шепот отзывался во мне тихими стонами.

Теперь я жила не рассудком, а каждой новой лаской. Казалось, прекратятся они, и я исчезну, перестану существовать. Но неизвестная доселе часть меня умоляла о большем, напряжение нарастало — еще чуть-чуть, и разорвет изнутри.