Книга 3_Клятва графа Калиостро

— Это он тебе рассказал?

Я промолчала. На риторические вопросы не отвечают, но Воропаев бы скорее застрелился, чем заговорил об этом.

— Значит, Рита. Ты меня ненавидишь?

— А должна? Я пытаюсь разобраться, как помочь мужу и буду благодарна за кое-какую информацию. Например...

— Это не телефонный разговор, — выкрутилась Марина. — Нас могут прослушивать.

— Не волнуйтесь, этот разговор останется только между нами, — знак незначительности, накарябанный на панели телефона — лишний повод для грусти не в меру ответственных ФСБ-шников.

— Хорошо, хорошо... я расскажу тебе кое-что. Рита всегда делает скидку на мое образование: восемь классов. Школу я закончила, Верочка, но история не о том. Свое пятнадцатилетие я встретила на "картошке". Ты, наверное, эту практику не застала, а в наше время было очень популярным засылать студентов и школьников помогать колхозам. Там я и познакомилась с Петей. Глупая была, самоуверенная, самовлюбленная ужасно, а он тихий, вежливый, долговязый, помню, такой — в общем, никогда бы не подумала, что четвертый курс. Уже по возращению мы встретились снова. Москва большая, а встретились! Ну, думаю, судьба. Он ухаживал за мной, как умеют ухаживать только нищие студенты. Придумывал, изгалялся, лишь бы я к другому не ушла. Талантливый парень, спортсмен, комсомолец (ей-богу, не вру), но сирота без роду и племени. Я же по тем временам принадлежала к "золотой молодежи": мама в обкоме партии, отец — гремящий на весь Союз художник. У меня было всё, о чем только мечтает советский человек. Понятное дело, родители не одобряли, поэтому встречались мы тайком, весь мой девятый. Откладывали деньги на свадьбу.

Мне казалось, что люблю его больше жизни, да и как иначе? Первый поцелуй — с Петькой, женщиной стала — с Петькой. Дело было в сентябре. В родительскую квартиру воры влезли, а родители, как назло, в Крыму бока греют. Звали меня с собой — отказалась. Крым этот знала, как пять пальцев своих, а в Москве — Петька. Мы друг друга так и звали: Маринка и Петька, это потом уже "Маня" появилась... Поднимаюсь я, а дверь нараспашку. У меня душа в пятки, и мысль почему-то: труп. Хотя чей труп? Родители-то в Крыму! Помчалась к Петьке.

Петька меня отпаивал, чем было: валерьянкой, пустырником и коньяком, армянским, кажется, на день рожденья ему кто-то подарил. Молодые были, дурные. Мне шестнадцать, ему — двадцати двух нет. А какой это возраст, двадцать лет? Человек только после тридцати жить начинает...

Пила я и раньше, к тому же, не пьянея, но от коньяка отказалась. Плохо мне было, колотило всю, не соображала ни черта, прости господи. Петь, говорю, посиди со мной. Посидели, полежали... Петька потом дымил, как паровоз. Всегда с собой пачку сигарет носил (вдруг кто попросит), сам не курил, а тут потянуло. Курит и ругает себя, курит и ругает. А я лежу счастливая... дура, и уже не плохо мне, а очень даже хорошо.

Последствия этого "хорошо" пришли месяца через три-четыре. Приговор в одном слове: беременна. Тянула до последнего, скрывала и от родителей, и от Петьки. Это нелепое "всё обойдется, не со мной, я хорошая". Петя даже спрашивать не стал, кто меня наградил. Женимся, и точка. Родителям завтра скажем.

Сказали...

Что было дальше, ты наверняка знаешь. Эти несчастно-счастливые четыре года, бегство из Москвы, коммуналки. Сколько пилила я бедного Петю за годы "семейного счастья", сколько упрекала, рыдала! Он на двух работах и полулегально на третьей, а мне нормальной жизни подавай! Подружки все по институтам, а я — дома с ребенком, еле свожу концы с концами и света белого не вижу.

Спросишь, мало ли на свете семей, которые живут за чертой бедности, но людьми остаются? Немало. Петя оставался человеком. Я... я была никем. Чудовищем каким-то.

Тёмин дар... Я боялась его, Вера, и от мужа скрывала долго. Но Петька был поистине великим человеком: он понял и принял. В сыне души не чаял, как и сын — в нем. Тёма ведь рано пошел, рано заговорил, понимал то, чего нельзя понимать ребенку. Занимайся я с ним, как следует, уделяй ему внимание, а не просто "накормить-обуть-одеть-поплакать-закатить скандал", неизвестно еще, как бы жизнь сложилась.

Наконец, собственная однушка и, после недолгой радости, Афганистан. Похоронка эта до сих пор лежит в шкатулке. Господи, господи, могла ведь работать. Сына в садик, а сама — до седьмого пота. Не оставляет государство людей, прожили бы как-нибудь... Но у меня ведь мама в обкоме! К маме не пошла, а замуж — была обязана!

Эта часть тебе тоже знакома. До рождения Риты я летала, как на крыльях. Муж умница, при деньгах, не пьющий, уважаемый человек и, главное, Тёму принял, как родного. Как родного, господи!.. Неужели и вправду от свалившегося счастья люди ничего не видят?!

Сын терпел, всегда терпел. Это потом я узнала, что пока любовалась в роддоме на Риточку... На записке, которую мне передал Гоша, в нижнем правом уголке осталось буроватое пятно. Я еще подумала: мясо, что ли, резал?..

— Не надо, не продолжайте, — попросила я. И без того ясно, что было дальше. Вопрос в другом: — Откуда Георгий узнал, что железо блокирует магию? Это ведь было железо, не так ли? Веревки уже не держали.

Марина запнулась, но сообразила быстро:

— Ему кто-то из своих посоветовал. Хомяк, кажется... Да, Хомяк. Гоша тогда еще кричал: "Хорошо Хомяк придумал, видно, опыт есть". Я запомнила.

— И кто он, этот Хомяк?

— Понятия не имею, — устало ответила свекровь. — Не видела, не знакомы.

Она попрощалась первой. Обиделась, что я не стала ее жалеть и так нагло сменила тему. Признаться, я действительно погорячилась, но тревога за мужа вкупе с паранойей, от которой, наверное, не избавиться до самой смерти, слегка придушили чувство такта. Помириться с ней всегда успею, сначала надо выяснить, что это за кошмары такие. Интуиция у меня пускай и послабее Воропаевской, но даже она чует: что-то здесь нечисто. Случайностей же в мире не существует в принципе.

В спальне надрывался будильник и, выразительно поскуливая, нарезал круги Арчибальд. Артемий, ради которого этот спектакль и затевался, крепко спал, подтянув колени к груди и положив ладони под щеку. Умиротворенный и невинный, как дитя. Будить его рука не поднялась, поэтому я отключила будильник и отправилась выгуливать обормота. Расследование решила продолжить позже. Зря, что ли, обеденный перерыв придумали?

* * *

Возвращаться к работе оказалось трудно не столько физически, сколько морально. Терапия всё еще ходила под впечатлением от смерти Ульяны Юдиновой, но жизнь продолжалась. Новый заведующий отделением Наталья Николаевна внедряла новые порядки, а самое главное — уехал Сологуб. Подсуетился, сдал всё досрочно и отчалил, не попрощавшись. То есть, попрощаться-то он попрощался, только вот я на прощание не успела.

— Одни мы с тобой остались, Верка, — вздыхал Толян. — Тебе экзамены сдать, мне — пересдать, и разлетимся, как в море корабли.

— И куда ты собрался, Анатолий Геннадьевич? Покорять столицу?

— Ты чо? — неподдельно удивился Малышев. — Чо я там забыл? Здесь останусь.

— Ну и я здесь. Куда мне ехать, сам подумай?

Толян подумал и на радостях презентовал мне старый Славкин халат — "чтоб на экзаменах повезло". Правда, самому Толяну не помогло, но вдруг мне поможет?

Насчет экзаменов не волновалась: за этот суматошный год я провела тотальную переоценку ценностей. После всего, что с нами произошло, бояться каких-то тестов и собеседований было... нелепо. Сдам я их, и Толян обязательно сдаст, если поднапряжется. Он же не глупый малый, просто ленивый очень и безалаберный слегка. Ничего, вылечим!

Жанна Романова считала дни до декрета. Считать осталось буквально месяц.

— На этом пузе ничего не застегнешь, — жаловалась она. — Всё расходится, разъезжается и рвется. Хочу носить растянутые маечки! Хочу вязать пинетки! В декрет хочу!

Я улыбалась этим заявлениям, а Жанна в самый неподходящий момент вспоминала, что я могла бы составить ей компанию, если бы не "бы", и очень огорчалась. Правда, мысленно, и незаметно переводила разговор в другое русло. А я? Я знала, что у нас всё еще будет, и от души радовалась за подругу.

Сложнее всего было привыкать к тому, что Воропаев больше не мой начальник. Не хватало кабинета, честное пионерское! В нашем распоряжении была целая ординаторская, но там нельзя было спрятаться в случае чего. Зато было забавно наблюдать, как друзья привыкают называть моего мужа на "ты" и по имени без отчества. Всё-таки авторитет — великая вещь.

Ближе к обеду явилась Анька в компании сутулого молодого человека в очках. Как оказалось, сестрица по привычке завалилась в кабинет к "родственнику", но Наталья Николаевна любезно направила, куда нужно.

— Всем здрасьте! Родственники, будьте людьми, внесите вклад в наше светлое будущее: денег дайте.

— На что? — прямо спросил Воропаев.

— На кино и Крокодилу на экстрасенса. Через неделю в десятый, а он до сих пор заикается.

— Какому крокодилу? — не поняла я.

— Да вот этому, — она дернула своего спутника за ухо. — Это Алик, по прозвищу Крокодил.

— Я не Кы-кы-рокодил, — запротестовал юноша, поправляя очки, — я А-а-а-алиг-гатор!

— Ой, да какая разница? — отмахнулась сестрица. — Что из одного чемодан, что из другого.

Аллигатор покраснел и еще больше ссутулился, однако возразить не пытался. На Аньку он смотрел больными глазами обожателя, готового ради своей богини и в огонь, и в воду.

— Ладно, не обижайся, — "богиня" небрежно потрепала Алика по щеке. — Так что насчет денег? Ему на полном серьезе к экстрасенсу надо. Танька нам одну бабку посоветовала, которая от заикания лечит. Правда, дороговато берет, но Куйбышева вылечила — он теперь скороговорками говорит. Типа шла Александра по автомагистрали и употребляла... Ну дайте денег, а?

Мы с мужем переглянулись.

— Ань, скажи честно, куда ты опять вляпалась?

— Что значит "опять"? — она плюхнулась на диван между нами ("Крокодил, не стой, приземляйся!") — Телеграфирую по буквам: человеку помощь нужна. Нате вот, смотрите, — она спокойно закатала рукав джинсовой куртки, — не колюсь, не пью, не нюхаю. Мне тренер голову бы открутил. Просто я Аллигатору должна, — призналась Анька, — я у него алгебру списала.

— Аня, х-х-хватит! — вмешался парень. — Пы-пы-пойдем. Извин-ните зы-а б-бе-бе...

— Не лезь, куда не надо! Речевой центр — это я. Ладно, раз вы такие принципиальные, — обратилась она к нам, — давайте в долг возьму. Отдам, когда Россию выиграю, а я ее выиграю...

— Аня! Пы-п-жалуйста! Т-ты н-ни... н-нич-чего мне н-не должна! Я н-не хочу, чтобы ты...

Артемий молча полез в карман, достал бумажник, из бумажника — пару сотен, и протянул мне. Я машинально взяла.

— Дамы, сходите за мороженым. Нам с молодым человеком нужно поговорить.

— Эй-эй-эй, — возмутилась сестра, — я Аллигатора не оставлю...

— Тебе какое? — улыбнулась я, хватая ее под локоток.

— Любое, только не со сгущенкой.

Анька зло зыркнула на Воропаева и всё же позволила себя увести. Правда, когда мы вышли из ординаторской, она скрестила руки на груди и заявила:

— Я буду подслушивать!

Пожала плечами. Колдовать при постороннем муж точно не будет, но...

— Дамы, магазин чуточку южнее! Попросите — вас проводят.

— Пошли уже, — сказала я, глядя на надувшуюся Анютку. — Расскажешь, кто такой этот Алик и почему тебе хочется его спасти.

До киоска мы почти бежали: с неба начинало задумчиво накрапывать. Пока я выбирала между клубнично-банановым и фисташково-шоколадным, сестра постукивала по асфальту носком кеда и пыхтела. Значит, списала алгебру... Нет, я не против. Экзамены в выпускных классах — та еще штука, а наша Анька и точные науки — как умножение на ноль: сколько ни умножай, ничего путного не выйдет...

— Прекрати меня препарировать! — сердито сказала она. — Ненавижу этот твой взгляд: "а что у нашей деточки случилось? Я должна это понять!"

— Спасибо, — забрала у продавщицы кулек и сдачу. — Я тебе шоколадное взяла. Не против?

— Верка, блин! Ты меня вообще слушаешь?!

Я развернула шуршащую упаковку и с наслаждением откусила от рожка.

— Он тебе нравится, да?

Она споткнулась о неровность в асфальте.

— Че-е-его??? Дура, да?

— А что такого-то?

Анютка выразительно покрутила пальцем у виска.

— Верк, из-за тебя я до десяти лет считала, что дети рождаются через попу, — ехидно напомнила она. — Дай мне время переварить правду. Хотя бы еще лет десять, лады?

Я покраснела. От стыда. Невинная шутка, Анька вон сама смеется, но всё равно совестно.

— Зря ты так. Симпатичный парень, математику знает, к тебе явно неравнодушен, — пробормотала я.

— Алик-то? — фыркнула Аня, одергивая курточку. — Еще бы! Я его личный Джеки Чан. Что смотришь? Его в школе, знаешь, как лупят? Он же ботан, чмошник, кулак не умеет сжать, плюс конкретный заика. С первого класса троллят, как до сих пор не сдох — ума не приложу. Хотя нет, — добавила она угрюмо, — приложу. Он хорошо прячется. Пока Сырого с его бандой не отметелила, из класса в класс с училками ходил...

Историю с Сырым я помнила. "Ув. Сергей Александрович! Ваша дочь избила троих старшеклассников! — гласила строгая красная надпись в Анькином дневнике. — Прошу явиться к директору для беседы!"

— Я, когда его из "В" к нам в "Б" перевели, сначала думала, что он дебил, — продолжила Анютка. — Не говорит почти, блеет, на уроках его не спрашивают. Хотели даже в интернат отдать, но потом он олимпиаду по информатике выиграл. Решили, что...

— ...такая корова нужна самому, — вздохнула я. Мы давно пришли, но стояли на крыльце, прячась от дождя. — А дальше что?

— Ничего. Он за мной весь год хвостом ходил, списывать давал. Я его до дома провожала, — она как-то очень по-взрослому усмехнулась. Отвернулась от меня, оперлась джинсовыми локтями на перила. — А теперь он в десятый идет, я в колледж. Не буду же я ради него в школу таскаться? Но бросать вот так тоже стрёмно.

По клумбе, пачкая лапы землей, промчался кот Скальпель. В надежде поесть и обогреться он спешил к приемному отделению.

— Слушай, если тебе жалко денег...

— Ань, мне не жалко, но экстрасенс тут не поможет. Разве ты не понимаешь? Вас, в лучшем случае, обдурят, а в худшем... У этого твоего Аллигатора родители есть?

— Он не мой, — отозвалась сестра. — Ну, есть. Только он с бабушкой живет.

"Вер, — прилетела мысль от Воропаева. — Хорош на крыльце торчать, идите сюда. Пусть Анька постоит, послушает. Только в ординаторскую не заходите".

Знакомая дверь была приоткрыта. Чтобы слышать, о чем говорят внутри, не нужно было к ней прижиматься. И коридор удивительно пуст...

— И что, совсем нет шансов?

— В нее полшколы влюб-блено, а ей н-никто не н-нравится. Как вы д-думаете, к-какие шансы у меня? Я в э-экстрас-сенсов не верю, но Аня и сы-слушать не х-хочет. Жы-ж-жалеет. Н-ненавижу, к-когда меня жыж-жалеют...

— Ты не торопись, говори помедленнее. Спокойно.

— Я в-ведь из-за нее в интерн-нат не пошел. Баб-буля меня пы-почти уговорила. И на э-экстрас-сенса ради нее с-согласился сначала, н-не знал, ч-что там столько д-денег нужно.