И мы со Светулькой, то и дело перебивая друг дружку, взахлёб поведали Олегу историю второго рождения нашей Лапушки. Как три года назад в крещенские морозы зарёванная пятилетняя Светулька притащила домой найденного в снегу малюсенького закоченевшего котёнка. Найдёныш по всем признаком был не жилец, он уже не двигался и даже не пищал, мог только дышать, мучительно, задыхаясь от хрипов в крохотной грудке. Малышка умирала, но выбросить её назад на мороз у мамы не поднялась рука. Всей семьёй мы принялись бороться за жизнь маленькой Лапки. Принялись отпаивать из соски тёплым молоком, но Лапка ни в какую не хотела сосать, и мама вливала молоко ей в рот из ложечки. Лапка всё равно не могла глотать, молоко выливалось изо рта, но какие-то капли, видно, всё-таки попадали внутрь, потому что котёнок всё не умирал. Но глубокой ночью Лапке стало совсем плохо, и мама вызвала по телефону знакомого ветеринара. Ветеринар приехал заспанный и сердитый, но ни пол-словом не упрекнул маму, с Лапкой возился внимательно и долго, и малышке после его ухода стало немного легче.
Несколько дней и ночей подряд мы не оставляли Лапушку ни на минуту одну. Борьба за её жизнь была мучительной и продолжалась довольно долго. Но закончилась нашей всеобщей победой! И из жалкого заморыша выросла грациозная красавица. Пушистая, с удивительно мягкой блестящей бело-рыжей шёрсткой. Вернее, не заурядной рыжей, а изысканного абрикосового цвета... Неженка и чистюля, умная и добрая, привередливая в еде, озорная и всё на свете понимающая, знаток и любительница женской одежды (маминой и Светулькиной), которую ловко выгребает из "шкафоньера" и придирчиво разглядывает... Всеобщая любимица, свет в окошке, одним словом — Лапушка. А официально — Лаперуза Светлановна. А как же иначе? Если бы не моя сестрёнка, Лапке ни за что не пришлось бы родиться второй раз...
Лапка тоже внимательно слушала наш рассказ, время от времени подтверждающе мяукая, снисходительно позволяла Олегу гладить свою царственную шёрстку. Мама улыбаясь, молча смотрела на нас. Лишь когда рассказ закончился, спохватилась ("Ой, что же это я, сейчас чай поставлю").
Потом мы все вместе пили чай с принесёнными Олегом конфетами и болтали о всяких пустяках. Лапка тоже сидела за столом, на коленях у Олега, деловито выклянчивая и себе что-нибудь вкусное. Сразу после чая Светульку как самую малолетнюю и меня как пострадавшего в бою мама отправила спать. А сама ещё долго разговаривала с Олегом на кухне. В моей комнате, понятное дело, всё было слышно, но я не прислушивался. Ноги почему-то буквально отваливались, глаза слипались, и в полудрёме я разобрал только, что Олег просит прощения у мамы за свой идиотизм, а мама у Олега — за свой. Мне было спокойно и хорошо лежать под их уютные разговоры, и я незаметно для себя заснул...
Кино
После драки с Тайсоном мама несколько дней не пускала меня в школу. Нельзя сказать, что я был очень уж недоволен этим. Мне действительно требовалась передышка, слишком большое нервное напряжение навалилось на меня в предыдущие дни, я чувствовал просто смертельную усталость.
После уроков приходил Сашка, сообщал последние школьные новости. Тайсон после той драки тоже не появлялся в школе, он, как и Питон, угодил в больницу. Олег осторожно попытался выяснить, что с ним, оказалось, что врачи и сами толком не знают. Никаких особых повреждений у Тайсона они не обнаружили, но он был заторможен, угнетён, часто падал в обморок, давление было низким и приходить в норму не хотело. Олег успокоил нас с Сашкой, сказал, что ничего опасного нет, просто последствия от моего "кумулятивного" удара наложились ещё и на его психологический надлом, эмоциональный срыв. Тайсон, как оказалось, совершенно не умел проигрывать. Через две недели, пообещал Олег, он будет в полном порядке. Внешне, разумеется. Внутренний надлом останется с ним навсегда.
А Питона выписали из больницы уже на следующий день. С рукой в гипсе. Обормот, как и предполагал Олег, только радовался тому, что ему можно теперь не писать. Угрызениями совести и прочими внутренними терзаниями он не очень мучился. В отсутствии Тайсона Питон попытался возглавить школьную шпану, но стать "ка-Питоном кабанды" ему не удалось. Без вожака шпана утратила монолитность, внутри неё происходили какие-то сложные разборки, "передел власти", произошёл раскол на несколько мелких групп. С крушением авторитета Тайсона авторитет его бывших "шестёрок" тоже сильно упал. Такого панического страха, как раньше, у ребят перед ними уже не было.
В школе меня считали уже не героем дня, а, как минимум, героем года. Пацаны из нашей школы ринулись было в зал к Олегу, многим захотелось научиться так же круто драться, как я. Но Олег никого почему-то не принял, даже Славку, хотя я просил за него. Олег заявил, что делать набор в конце учебного года, перед летними каникулами он не будет, вот в сентябре, дескать — другое дело. Я почувствовал, что он темнит, что-то не договаривает, но выяснять мне не хотелось.
Олег несколько вечеров подряд приходил к нам, очень старался выглядеть весёлым и энергичным, хотя я видел, что его что-то сильно угнетало. Но это "что-то" не было связано со мной или с моими родными. Он помирился с мамой и с отцом, стена взаимной обиды, стоявшая между ними, растаяла, они поняли и простили друг друга. Олег собирался, если всё, как он сказал, будет хорошо, тоже съездить в конце лета в Ригу в гости к отцу.
Традиционный выезд в Крым с детской группой на это лето Олег почему-то отменил, заявил, что "в этот раз не получится". Очень мне это не понравилось. С Олегом явно происходило что-то не очень хорошее, но что именно, он, разумеется, не говорил. С чего бы это он стал делиться своими проблемами с сопливым мальчишкой! Он и ближайших своих друзей не очень-то посвящал в свои дела.
Я сидел дома, залечивал свои синяки Камнем и мазями, принесёнными Олегом, болтал с забегавшим в гости Сашкой, читал, помогал по хозяйству маме, играл с Лапкой, возился со Светулькой, как обычно "рисовал" ей сказки. Старался успокоить маму, которая долго не могла придти в себя, всё боялась мести школьных "бандитов".
А когда оставался дома один, брал в руки боккен. В рукояти которого оставался Камень, наполненный Лунным светом. Теперь Лунный свет жил и в боккене. А когда я начинал с этим боккеном танец, звенящий хрусталём свет постепенно наполнял и меня.
Помня о том, что произошло накануне драки с Тайсоном, я уже на загонял себя бешеной яростью, не давал разгораться внутри себя неистовому пожару, который сжигает всё, в первую очередь — своего хозяина. Теперь танцы были сдержанные и неторопливые. Я старался выполнять технику Шинато именно так, как и учил её выполнять мастер — без стремления убить. И при таком выполнении я в какой-то момент начинал слышать внутри себя звон Лунного света. А потом — как на этот волшебный звон откликается сама Вселенная...
Ощущение было ни с чем не сравнимое. Это было как... Как разговор с Богом. Как молитва. Вернее — нет, не молитва. Олег говорил, что молитва — это когда ты что-то просишь у Бога, говоришь Ему. А Он слушает. Тогда как при медитации — наоборот, ты слушаешь, что говорит Бог...
Но мои танцы с деревянным мечом не были ни молитвами, ни медитациями. Это было — как разговор. Как пение дуэтом. Я ничего не просил у Бога, мне ничего не было нужно от Него, я был и так бесконечно счастлив. Слишком затягивать этот разговор мне казалось кощунством. Поэтому, услышав ответ Вселенной, я тут же прекращал танец. И...
И сразу же становился к мольберту. Музыка Вселенной ещё продолжала звучать во мне, я слушал её и подхватывал ударами кисти.
Рисовал я "для себя". Только для себя, пряча потом эти рисунки, не показывая их даже Сашке. И даже маме. Тема рисунков была одна и та же. Люба. Моя одноклассница. Наверняка даже и не подозревавшая, что я отношусь к ней как-то по-другому, чем к остальным девчонкам.
Я и раньше пытался рисовать Любу, но получалось плохо. Когда занимался в художественной школе, педагоги утверждали, что у меня редкий талант, умение передать в рисунке не только внешнюю сторону натуры, но и её душу, внутренний мир. Но рисовать Любу по памяти у меня не получалось никак (а попросить её позировать я, естественно, не мог отважиться). Вернее, что-то получалось, но это была не Люба, какая-то внешне очень похожая на неё, но совсем другая девочка, и я безжалостно рвал те рисунки.
Теперь, когда что-то изменилось, что-то произошло со мной или с миром вокруг меня, рисунки Любы стали у меня получаться.
Мне теперь не нужна была натура. Достаточно было взять в руки боккен, вглядеться в глубь Камня, представить там Любу, и её образ вставал передо мной во всех деталях и подробностях. Живой образ. Эта воображаемая Люба (в отличие от настоящей) разговаривала со мной, шутила, смеялась, иногда слегка грустила, всё это — очень по-хорошему, по-доброму. Она была чистой и открытой, трогательно доверчивой со мной. И такой же она была на моих рисунках. Никогда у меня до этого не получались такие рисунки. Если бы эти рисунки увидел кто-нибудь из моих прежних педагогов! Боюсь, у него случилась бы истерика от восторга. У меня самого перехватывало дыхание, сердце болезненно сжималось от нежности, когда я смотрел на мною же нарисованную Любу.
Но я никому не решался показать эти рисунки. Никому.
Это было как сатори, о котором, по словам Олега, невозможно кому-то рассказать. Когда я рисовал Любу, а потом смотрел и не мог насмотреться на эти рисунки, я испытывал совершенно непередаваемый словами щемящий восторг, сладкую тоску, горькое ликование...
Потом звонил в дверь забежавший после школы Сашка, я торопливо прятал рисунки и шёл открывать.
Но Сашка — это Сашка. Он знает меня едва ли не лучше, чем я сам... И однажды, открыв Сашке дверь, я увидел рядом с ним и Любу.
Мой друг хотел тут же убежать, оставив нас наедине, но я взглянул на него с таким испугом, что он сразу всё понял и остался. И благодаря Сашке мы втроём долго и непринуждённо болтали о чём-то, даже я что-то такое остроумное говорил, хотя совершенно не помню, что именно. И Люба смеялась над моими остротами и смотрела на меня почти так же хорошо, так же доверчиво и весело, как и в моих грёзах за мольбертом. А Лапушка благосклонно взирала на нас с высоты холодильника и умиротворённо мурлыкала, она явно ничего не имела против появления в нашей квартире Любы.
Потом Сашка как бы между прочим предложил как-нибудь всем вместе сходить в кино. И поинтересовался у Любы, как она к этому относится. Люба ответила, что относится положительно, она любит кино, но ходить туда ей приходится одной или с кем-нибудь из подруг, никто из мальчишек её почему-то не приглашает. Сашка с энтузиазмом заявил, что это недоразумение нужно срочно исправить. И что исправлять придётся Максиму, то есть мне, потому что ему, Сашке, его Наташка ни за что не простит, если он пригласит в кино какую-нибудь другую девчонку.
Мне стало нехорошо от такой его бесцеремонности, от того, как он незаметно подменил свою же идею (против которой я ничего не имел) пойти в кино "всем вместе" совершенно другой, показавшейся мне тогда жуткой, — идеей, чтобы мы с Любой оказались в кино наедине. С бессильным ужасом я почувствовал, что щёки мои просто пылают, а я не в силах произнести ни единого слова. Не мог же я заявить, что отказываюсь пойти в кино с Любой! Тем более, что Люба явно обрадовалась Сашкиной идее и смотрела на меня с доверчивой надеждой.
И я, собрав остатки своего мужества, чужим, враз охрипшим голосом пробормотал, что-то вроде того, что это было бы действительно неплохо.
А Сашка обрадованно стал по горячим следам ускорять события, делать их необратимыми. Он заявил, что сегодня Макс не может (не знаю, почему он был уверен, что лучше меня знает, когда и что я "могу" и что "не могу"), но вот завтра — вполне. И он тут же "вспомнил", что завтра последний день идёт "Рассекая волны" ["Рассекая волны", режиссёр Ларс фон Триер, 1996 г. ], сам он этот фильм не видел, но слышал про него, что хороший, о большой любви. И он многозначительно, окончательно вгоняя меня в краску, посмотрел на нас с Любой. Я немного разозлился и сказал, что "подумаю".
Сашка изумлённо вытаращился на меня. Люба, кажется, обиделась, хотя и не подала вида. Я проклинал себя за это сорвавшееся "подумаю", но отступать было уже поздно. Ладно, может и к лучшему. Постараюсь узнать сегодня, что это за фильм. А завтра сам, без Сашки приглашу Любу.
Назавтра я собирался первый раз после пропуска появиться в школе. А в тот день Олег мне разрешил первый раз придти на тренировку.
Синяки у меня были уже почти незаметными. Но тренироваться в полную силу Олег мне пока что запретил. И поручил возиться с новичками, помогать им готовиться к их первой аттестации.
Потом я остался посмотреть следующую, "взрослую" тренировку, которую тоже сегодня проводил Олег. Это было здорово! С нами, малолетками, Олег всегда очень уж осторожничал. Со взрослыми, среди которых несколько человек были, как и сам Олег, с чёрными поясами, действовал он гораздо решительнее. Атаковали его иногда так, что у меня замирало дыхание, казалось, что Олег вот-вот пропустит страшной силы удар. Но Олег действовал уверенно и надёжно, движения его были изящными, но при этом тоже очень энергичными, стремительными и мощными. Атаковали Олега так жёстко просто потому, что все доверяли ему, были уверены, что он справится.
О том, что завтра мне предстоит первый раз в жизни пригласить в кино Любу, я вспомнил, когда тренировка уже закончилась, и я ожидал, когда Олег выйдет из душа. Было довольно поздно, но Олег всё равно собирался ненадолго зайти к нам. Он всё ещё беспокоился о маме, которая пережила мои разборки с компанией Тайсона гораздо болезненнее, чем я. И Олег "держал" её, успокаивал и подбадривал. Если бы не он, не знаю, что бы и было. Сейчас мама вроде бы пришла в себя, успокоилась, но Олег на всякий случай не спешил снимать с неё свою опеку.
Когда мы шли с ним к нашему дому, я спросил, видел ли он фильм "Рассекая волны". Олег ответил, что видел. Сказал, что фильм — своеобразный, не для массового зрителя, но ему — понравился, даже очень. Я признался, что хочу пригласить на него свою одноклассницу. Олег как-то странно посмотрел на меня и спросил, почему именно на этот. Узнав, что его порекомендовал Сашка как фильм о большой любви, Олег опять странно усмехнулся и сказал, что возможно Сашка и прав. Что фильм — действительно о большой любви, но при этом он довольно тяжёлый, явно не детский, и что хотя мы в нашем возрасте уже вовсе не дети, всё равно что-то, возможно, в нём нас с Любой шокирует. И посоветовал, если мы всё-таки пойдём на него, досмотреть до конца, не уходить в самом начале. Что после этого фильма мы, возможно, лучше станем понимать друг друга. Пересказывать сюжет он отказался наотрез.
На следующий день я первый раз после перерыва пошёл в школу. С порога почувствовал прикованное к себе внимание, и ребят, и учителей. И весь день был под прессом этого внимания к своей особе. Меня это, честно говоря, сильно раздражало, отравляло жизнь. Хотя никто не проявлял особой назойливости, не лез с расспросами, но в мою сторону постоянно смотрели. И мне долго не удавалось из-за этого подойти к Любе, чтобы поговорить с ней. Поговорить, чтобы никто не мешал. Я улучил момент только в конце большой перемены.
