| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
В обуявшем меня ужасе я перешел на высокопарный слог, уподобившись настоящим героям настоящих романов.
— Если бы я по-настоящему хотел, я бы испепелил всё в округе в радиусе километра! Если я позволил себя схватить, значит это мне нужно! Можешь попытаться сейчас убить меня! И тогда посмотришь, что из этого выйдет!
Мне показалось, что такая эскапада возымела действие, глаза Перегонта расширились, сам он в замешательстве чуть опустил меч и ослабил хватку. Краем глаза я заметил, как с противоположных концов поляны выскочили Эрегот со Свеном, сжимавшие в руках алые от отблесков костра обнаженные клинки.
Перегонт отпустил меня и отступил на шаг, оттирая лоб. Я судорожно вдохнул пропитанный промозглой влагой воздух и решил наращивать свой успех:
— Перегонт! — Взвизгнул я, изо всех сил стараясь не впасть в истерику и скрыть дрожь в ногах. — Развяжи мне руки! Быстро! Дай коня и верни все мои вещи! И тогда я забуду всё, что произошло за эти несколько дней!
Сотник поднял глаза, сам он весь как будто стал меньше — ссутулился, сгорбился, в отсвете костра лицо его показалось постаревшим на десяток лет, глаза казались выжженными на листе бумаге дырами.
— Ты слышал меня?! — Мой голос срывался, да и сам я был на грани припадочного обморока. Почему молчал Перстень — было для меня неприятной загадкой. Почему же раньше он проявлял себя в подобных ситуациях?
Перегонт подошел ко мне, схватил за стягивающие мои руки верёвки и перерезал их своим мечом. Невольный вздох облегчения сорвался с моих губ, кисти рук занемели и я принялся усиленно их растирать.
— Илидис. — Негромко промолвил Перегонт. — Волею провидения, либо по другой чьей-то воле, ты стал носителем Перстня. Древние силы дремлют в тебе — безумные и беспощадные.
"Прям про русский бунт рассказывает" — мелькнула в голове ироничная мысль. Уверенность потихоньку возвращалась ко мне, вроде бы ситуация была практически под контролем.
— Но я не могу позволить оставить тебя в живых. — Неожиданно продолжил Перегонт. — Даже вопреки Имперскому указу...
Не успел я ни удивиться, ни испугаться, как тускло блеснула сталь, и живот взрезало мгновенной жгучей болью, на ноги плеснуло чем-то горячим. Послышался мокрый шлепок и ноздрей коснулся противный затхло-сладковатый запах. Я в немом изумлении скосил глаза вниз и увидел под собой огромное черное пятно выплеснувшийся крови и собственные вывалившиеся дымящиеся кишки. Я вновь поднял глаза и встретился взглядом с Перегонтом. Он был бледен, но решительно хмур, как бывает хмур только человек, который уверен, что сделал непростой, но правильный выбор.
Я смог только лишь вопросительно прохрипеть и последнее, что почувствовал — внезапно прыгнувшая в глаза земля и смертельный холод, стиснувший еще бившееся сердце....
"Я убит" — была последняя моя мысль...
Книга 2.
Глава 1.
Тёмно-серый цвет заполнил всё пространство — от края и до края, воздух казался осязаемым и подёрнутым рябью. Откуда-то из-под меня время от времени просачивались слабенькие блики бледно-сиреневого цвета.
"Аааааа?" — пронеслись бессвязные мысли — "Что со мной? Где я? Я же погиб! Неужели это чистилище?"
Неожиданно по телу прошла вибрация, усиливаясь и почти сразу же затихая. Одновременно с вибрацией прокатился грохот, смягченный каким-то препятствием.... Пространство вокруг меня заколебалось, слегка закачалось и успокоилось.
Я застонал и сел. Странно, но ничего не болело и не беспокоило, и застонал я скорее по привычке, чем причинно. Во рту был кислый вкус окровавленной стали и вдруг я осознал первое своё желание — захотелось пить. Только я подумал об этом, как бледно-сиреневое свечение стало чуть интенсивнее и ярче. Я невольно скосил глаза вниз... И забыл от ужаса все слова, мысли и желания! Свет исходил от собственных кишок, вывернутых наружу из вспоротого живота. Это было дико, ужасно, отвратно, нереально. Но это было!
Я в тупом недоумении пялился на то, каким чудным, почти уютным светом пульсируют в этом серо-тоскливо-холодном пространстве мои собственные кишочки. Причем, я не чувствовал никакого дискомфорта, мне не было ни капельки больно, мне не было даже холодно и сидеть я мог в любой неудобной позе — я почему-то твёрдо знал, что ноги у меня не затекут.
Я в потрясении откинулся назад и почувствовал, как моя спина упёрлась в слегка шершавую стену... И сразу же всё окружающее пространство превратилось в небольшую каморку, наполненную серым светом, снаружи порой доносились какие-то звуки.
Я решил осмотреться, а в помощь зрению использовал собственный сиреневый свет. Сама каморка была по несколько шагов в длину и ширину, справа от меня проступил силуэт стула с высокой спинкой, я подошел ближе: на стуле валялся скомканный куль грязно-бежевого плаща, рядом, на полу была рассыпана куча различного мелкого мусора. В противоположной стене по светло-серым полоскам по периметру обнаружилась дверь...
"Неудобно будет выйти на улицу с неприкрытыми кишками" — отстраненно подумал я и накинул на плечи найденный плащ. Пуговиц не было, и потому я пошарил в карманах в поисках ремешка, пояса либо чего-то подобного, чтобы как-то прикрыть свою "срамоту".
В правом кармане рука нащупала листок бумаги, который я, естественно же вытащил наружу и поближе к свету: это оказалась записка, в которой, как мне показалось, знакомым почерком было написано следующее:
"Надень этот плащ и выходи на улицу. Поверни сразу налево и иди вниз по улице вдоль трамвайных путей. Дойдёшь до моста "Макс унгер цвайде". Свернёшь направо и пройдёшь пять кварталов. Врача зовут Кнут фон Вольфштайн. Адрес: Эрдбург-штрассе, 27.".
Ничему уже не удивляясь, я накинул плащ, предварительно свернув свои светящиеся кишки в аккуратный клубочек и, по возможности, запихнув их обратно в страшный разрез в животе. Однако всё ж таки пришлось одной рукой поддерживать их, чтоб не вывалились и не запутали мне ноги.
Я толкнул дверь и вышел наружу...
Уютный медово-серый свет обрушился на меня с небес. Вообще здесь преобладали все оттенки серого: булыжная мостовая, стены невысоких домов, немногочисленные прохожие отливали насыщенно-серым; закутки, переулки, углы зданий — буквально врезались в пространство тёмно-серым.
Мимо прошла высокая дама средних лет в элегантной серебристо-серой шляпке. Её породистое надменное лицо казалось высеченным из гранита, но сама она казалась выцветшей, словно иссеченная временем деревянная колода... Уж не спрашивайте, откуда у меня взялось такое сравнение.
Придерживая полы плаща, я двинулся, как и советовалось записке, влево — вниз по узкой улочке. Я шел, словно сквозь легкую сероватую марь, казалось, что сам воздух здесь соткан из мельчайших серых капелек. Однако на душе было на удивление легко и спокойно, словно после долгих опасных скитаний я попал на станцию пересадки с длительным ожиданием, где "всё включено" и не надо думать ни о чём, тем более — о насущном.
Сзади послышался лязгающий грохот, по телу волной вибрации пробежала дрожь. Я невольно оглянулся, прижимаясь к стене трёхэтажного дома с островерхой крышей. Перевалив через укатанный в булыжник гребень, в мою сторону нёсся бело-серо-бледно-черный трамвай сглажено-округлой формы с кругляшами отключенных фар.
Я улыбнулся, провожая его взглядом — словно встретил давешнего доброго приятеля; в окнах мелькнули размытые силуэты, на задней подножке беззаботно устроилась непривычно тихая детвора.
Трамвай прогрохотал мимо, и я продолжил свой путь по узким улочкам необыкновенно тихого города, в котором скопились все оттенки серого со всей обитаемой Вселенной.
Минут через пятнадцать я дошёл до упоминаемого в записке моста — большого, широкого, выгнувшего свою мощную спину через тягучую речку тёмной воды; на фронтальных парапетах восседали гордые готично-фантастические животные из тёмно-серого камня. Как и предписывалось, я свернул направо и двинулся по пешеходной части булыжной мостовой, огороженной аккуратненьким таким, почти что декоративным поребриком. Прохожих было мало и все тихи и молчаливы, пару раз мимо неторопливо прокатили местные автомобили — вытянутые, высокие, на узких колесах.
Дома, ограничивающие улочку, по которой я двигался, стояли почти сплошной стеной и были они невысоки и уютны, не смотря на засилье серого цвета — словно сошли с выцветшей фотографии девятнадцатого века. Я шёл и внимательно смотрел на тускло-серебристые таблички на стенах домов, вчитываясь в названия улиц, написанных латинскими буквами в облегченном готическом стиле.
Нужный дом оказался на перекрестке улиц и был необычайно высок для местной архитектуры — четыре этажа, плюс вытянутая вверх крыша, крытая шершаво-серой черепицей. Осторожно поддерживая норовящие выскользнуть кишки, я поднялся по мраморным ступенькам и дернул за свисавший шнурок. Где-то в глубине дома раздался хрустальный перезвон колокольчика.
Пока мне открывали дверь, я успел изучить прикрученную к дверям табличку, на которой витиеватым почерком явно были нанесены все звания и регалии доктора Вольфштайна.
— Да? — Бесцветным голосом произнесла молодая женщина с бледным лицом, выглянув в приоткрытую дверь.
— Мне нужен доктор Вольфштайн. — Ответил я. — У меня серьезная рана. Прям кишки наружу.
Женщина ничего не ответила, просто приоткрыла дверь пошире, впуская внутрь. Она вела себя так, будто уже давно привыкла к таким вот посетителям.
— Идите прямо, он у себя в кабинете. — Сказала женщина мне в спину, поднимаясь по лестнице на второй этаж.
Я последовал инструкции и двинулся прямо по просторному коридору, упиравшемуся в широкие светло-серые двери с непрозрачным матовым стеклом вместо деревянного полотна.
Осторожно придерживая под плащом осклизлый клубок, я постучал в дверное стекло.
— Кто там? — Донесся сильный, чуть раздраженный голос. — Открыто!
Я распахнул створку и вошёл внутрь. Сильный медикаментозный запах вдарил по мозгам через ноздри. Моему взору предстал синтез лаборатории средневекового алхимика с современной операционной комнатой: горы колб с горящими спиртовками под ними, кусочки какой-то органики, несколько скелетов неведомых зверушек, металлические держатели с целой батареей мензурок, высокоточные весы с порционной ложечкой...Всё это громоздилось на широких столах, стоящих по обе стороны от входа.
В противоположном конце рабочего, даже не кабинета, а зала располагался широкий крепкий стол из темного дерева, заваленный бумагами и заставленный различными канцелярскими принадлежностями. За столом восседал полный бледнолицый мужчина с густой копной тёмных взъерошенных волос и окладистой бородой, одет он был в чистый медицинский халат серебристого оттенка.
— Кто вы? — Неприветливо буркнул он, зыркнув на меня поверх очков в тонкой оправе.
— Я? — Тупо переспросил я. — Денис.
— Очень информационно. — Саркастически ответил доктор, откидываясь на спинку стула и постучав пальцем по раскрытому толстому журналу с записями.
— Так всё же, — Продолжил он деловым тоном. — Откуда и по какому вопросу вы явились сюда.... Денис?
— Да вот, — Ответил я, распахивая плащ и слыша, как с мокрым шлепком упали на пол собственные кишки, — Не могли бы помочь мне рану зашить...
Доктор привстал со стула и подался вперёд, придерживая очки, на его лице отобразился живейший профессиональный интерес.
— Так-так-так.— Зачастил Вольфштайн. — Очень интересно. Теперь всё понятно.
Он порывисто встал и, взяв меня за плечо, подтолкнул к двери слева от стола:
— Давайте-давайте, проходите, раздевайтесь, ложитесь на операционный стол. — Скороговоркой выпалил доктор, заходя за ширму, откуда через секунду донёсся шум воды — Вольфштайн явно проводил дезинфекцию рук, готовясь к проведению хирургической операции.
— Простите, доктор. — Сказал я, снимая с себя одежду и осторожно укладываясь на операционный стол, поддерживая свои мерцающие внутренности. — А руки для чего моете? Я полдня шляюсь с пузом наизнанку и, если бы мог, то давно бы уже подцепил бы какую-нибудь заразу и подох бы.
— Так знаю и потому больше о себе беспокоюсь. — Ответил доктор, выходя из-за ширмы, и протирая руки спиртосодержащим раствором. — Мало ли какую вы заразу принесли с собой, скитаясь между мирами, голубчик. Да и привычка, знаете ли.
Я даже как-то и не особо удивился реплике этого толстячка насчет скитаний меж мирами, это я уже воспринимал почти как данное. В операционную незаметно вошла помощница Вольфштайна — та самая женщина, что впустила меня, облачена она была в светлый длинный халат, завязывавшийся со спины. Такой же халат успел натянуть на себя и сам Вольфштайн, и сейчас помощница помогала ему с завязками.
— А вы постарайтесь-ка заснуть, чтоб нам не мешать. — Как бы между делом произнёс доктор, надевая одноразовые перчатки и что-то вполголоса обсуждая с помощницей.
— Да как же я... усну?— Пробормотал я, чувствуя, что уже засыпаю. Веки отяжелели буквально за несколько мгновений, страшная усталость вспрыгнула мне на грудь и придавила мягкой, но тяжёлой лапой...
Никаких снов и видений меня не посещало, я просто вырубился и казалось, что лишь закрыл и почти тут же открыл глаза; однако внутренние часы намекали, что прошло не так уж мало времени — чувствовал я себя весьма отдохнувшим.
Я с наслаждением потянулся и сел, осматриваясь и оценивая помещение, в котором пребывал. Комнатка казалась довольно уютной, не смотря на невеликие размеры; в правой от меня стене находилось большое двустворчатое окно, через которое вливался пасмурно-медовый свет, отчего всё окружавшее пространство казалось слегка нереальным.
Помимо кровати, на которой я восседал, в комнатке из всей мебели находились лишь стул с высокой спинкой и овальный столик. Из приоткрытого окна доносился приглушенный грохот, курсирующего по этому "Городу Тишины", трамвая да слабый ветерок слегка шевелил прозрачные занавески.
Скрипнула дверь, впуская внутрь толстячка доктора в светлом халате и в поблескивающих очках.
— Проснулся. — Безо всякого выражения констатировал он, садясь на стул. — Поднимите рубашку.
Я молча повиновался, задирая больничную рубаху так, чтобы Вольфштайну лучше было видно в таком скупом освещении.
— Не беспокойтесь. — Сказал он, будто прочитав мои мысли. — Мне всё прекрасно видно.
Я скосил глаза вниз, пытаясь разглядеть результаты операции, но с такого угла обзора мало что можно было рассмотреть.
— Ну что ж. — Промолвил доктор после нескольких минут осмотра. — Всё в полном порядке. Постепенно жизнь вернется к вам вместе с чувствительностью и болью. А пока вам прописан постельный режим.
— А как это понять: жизнь вернётся? — Спросил я, услышав такую странную фразу.
Вольфштайн усмехнулся:
— А вы что думаете, после таких страшных ран обычный неразвитый человек может выжить? Да еще и разгуливать по улицам с собственными внутренностями в охапку?
— Неразвитый? — Переспросил я. — Что это значит?
— Слишком много вопросов разом. — Ответил доктор, вздыхая. И тут же внезапно спросил:
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
