Он устал сильнее, чем думал, и на противоположном берегу несколько минут лежал на траве. Обеспоковшись, как бы его не выдала белизна рубашки, он измазал и ее, и лицо грязью. Потом двинулся сквозь полоску редких зарослей. Он хорошо помнил это место — здесь стояли палатки его сипаев. Из темноты полей выступили семь высоких деревьев у Обезьяньего колодца. Он низко пригнулся и, притаившись в тени колючей изгороди, устремился туда.
Оказавшись прямо под деревьями, он замедлил шаг. Воздух застыл в неподвижной тишине, и в лунном свете полуразрушенный колодец казался призрачным алтарем давно исчезнувшего народа. Он осторожно ступал по земле, вглядываясь себе под ноги — здесь было царство кобр. Обезьяны, о которых он было позабыл, внезапно разразились пронзительными криками, и, тараторя, тяжело запрыгали по ветвям. Из шума и тьмы ему на голову посыпались листья и сучья. Он сделал последний рывок и упал в траву. К счастью, вокруг никого не было.
Он медленно выдохнул воздух и позволили себе расслабиться. Капли водыс тихим шелестом падали с его рубашки на землю.
Здесь кто-то был. Вдруг, как лицо из линий загадочной картинки, из решетчатой тени колодезного ограды проступил силуэт Серебряного гуру. Родни приподнялся — холодные глаза были устремлены прямо на него. Грудь казалась совершенно неподвижной, торс был выпрямлен, ноги скрещены. Он выглядел как статуя, и брызги света лежали на его коже пятнами проказы.
Родни сполз вниз и замер, стараясь не дышать. Ему не верилось, что гуру его не заметил. Он напряженно всматривался в застывшую напротив тень, когда на вершинах деревьев вновь началась паника. С бесконечной осторожностью Родни повернул голову: в рощу со стороны Кишанского водопада верхом на лошади въезжал деван.
Родни едва не издал вздох облегчения. На такое он даже не смел надеяться. Он поудобнее перехватил пистолет и потянул его на себя.
Лошадь девана перешла на шаг. Приближаясь, тот внимательно осматривался по сторонам и раздраженно бормотал приглушенным голосом:
— Куда подевался этот чертов мошенник-англичанин? Хватит валять дурака!
Лошадь резко шарахнулась в сторону.
— Хат! Ты меня напугал — застыл, как змея! Экая гнусность! Что за мерзкую драку затеяли обезьяны!
Он спешился. Гуру спокойно сказал:
— Это уже не в первый раз. Здесь полно кобр, так что смотри под ноги. Ты чем-то взволнован, Светлейший? Что-то случилось?
— Случилось? Еще бы! Один из твоих соотечественников, пьяный как свинья, мотаясь ночью по окрестностям Бховани, опрокинул повозку и увидел, что в ней! В погоню за нами послали кавалерию — думаю, Делламэн не мог этому помешать. К счастью, они отправили...
— Не сейчас, Светлейший. В три.
— Значит, в три? Буду. Повозки уже едут к озеру, но с толстушками еще уйма хлопот. Мне надо распорядиться, чтобы их, как и все прочее добро, отправили немедленно. Господи, как я буду счастлив, когда все будет позади! Когда же мы начнем убивать? У меня руки чешутся.
Он сел на лошадь, ударил ее по морде и легким галопом поскакал к городу. Родни лежал неподвижно, не сводя глаз с гуру. Итак, он замешан в чем-то, что должно кончиться резней, и он англичанин. Проказа, солнечные лучи и ветер успешно скрыли первоначальный цвет его кожи. Под набедренной повязкой он, возможно, ее чем-то подкрашивал; кроме того, он имел обыкновение посыпать себя пеплом. Его могли бы выдать глаза, но у многих жителей Северо-запада Индии они были такими же светлыми. Чтобы попасть к колодцу, ему пришлось быстро проделать изрядный путь — еще в понедельник он проповедовал о чапатти на Малом Базаре, а толстый купец его слушал.
Повозки "уже едут к озеру". Это могло быть где угодно — княжество было испещрено маленькими озерами и большими прудами. Отыскать его за ночь Родни, безусловно, не мог. Но он мог проследить за Серебряным гуру, и узнать еще что-нибудь, что стоило доложить Булстроду. Что имелось ввиду под "толстушками" и "всем прочим добром", он не понял.
Пять минут спустя Серебряный гуру беззвучно поднялся на ноги. Держа в правой руке деревянную чашку для подаяний, он по середине колеи побрел к городу. Когда в лунном сиянии его силуэт превратился в длинную тень, Родни встал и пошел следом. Обезьяны пронзительно вопили. По обе стороны дороги тянулись призрачно серые поля.
Вскоре по левую руку на низком небе вырос черный квадрат крепости, и невнятный шум города зарокотал в его ушах. В городе праздновали Холи: это могло помочь ему, но могло и помешать. Большинство горожан скопится на площади и главных улицах, переулки в трущобах опустеют, но кампании гуляк будут шататься повсюду и могут наткнуться на него. И хотя вряд ли кто-то привяжется к нему, разве что в избытке пьяного веселья, но из-за них он может потерять Гуру из виду.
Тень впереди него скользнула мимо первых городских лачуг и Родни подобрался поближе. Переулок не освещался, вырытая посреди него канава была переполнена помоями и отбросами, вдоль стен домов лежал толстый слой пыли и сухого навоза, заглушавший стук его сапог. В воздухе стояло зловоние. Из дома, мимо которого он проходил, вывалился какой-то пьяный земледелец и врезался в него. Родни затаил дыхание, но тот выпил слишком много крепкого пальмового вина — тодди, чтобы что-то заметить или забеспокоиться. Шум впереди становился все громче. На каждом углу он дожидался, пока Гуру свернет за следующий поворот, перебегал вперед и снова принимался ждать.
Выглянув из-за угла пустой лавки, он увидел, что переулок впереди стал шире и по сторонам его появились трехэтажные дома. Дальний конец был ярко освещен и толпа людей, что-то выкрикивая, трубила в рога. Переулок уперся в центральную площадь. Вспомнив ночь мятежа, он понял, что дом Ситапары должен располагаться где-то слева, а храм — справа.
Прямо посреди широкой улицы Гуру резко свернул направо и исчез из виду. Родни скользнул вперед и обнаружил, куда тот подевался: узкая щель между глухих стен, видимо, вела к заднему двору храма. Он подождал — сразу идти за Гуру он не осмеливался, хотя стоял на самом виду и его скрывал только мерцающий свет.
Из толпы выкатилась кучка гуляк и, вопя, устремилась по улице ему навстречу. Они тащили с собой медные кувшины, полные красной воды, медные брызгалки, и мешочки с красным и синим порошком. На бегу они плескали и брызгали красной водой на двери домов и друг на друга — этот ритуал символизировал истечение женской крови; и они выкрикивали непристойности, потому что, по преданию, когда-то злого духа удалось отогнать от деревни дерзкими словами. К поясу вожака был подвешен двухфутовый деревянный фаллос; тот одной рукой оттягивал его вымазанный киноварью конец от подбородка, а другой — размахивал колокольчиком. Родни вжался в стену, понадеявшись, что они пройдут мимо, не заметив его — их глаза остекленели от тодди, опиума и похоти.
Они попытались ввалиться в узкий переулок всей толпой, но не смогли, и, заорав вдвое громче, стали разбрасывать цветной порошок, расплескивать воду и трясти факелами так. что сыпался сноп искр. Женщина-кули, в темно-красной юбке и короткой кофточке, тупо хихикая, прислонилась к стене. Мужчина споткнулся и выплеснул на нее полный кувшин красной воды. Она, раскинув колени, рухнула к ногам Родни; мужчина выронил кувшин, нагнулся, чтобы разорвать ее кофточку, и покачнувшись, свалился прямо на нее. Головой он ударился о бедро Родни, и икая, поднял глаза.
— С дороги, парень! Эту поимею я!
И тут он увидел. Родни смотрел, как его затуманенный, рассредоточенный взгляд скользит вверх — от брюк к рубашке, а от нее к лицу. Мужчина закричал:
— Здесь сахиб-англичанин! Сахиб! Сахиб! Он пришел к нам на Холи!
Он не имел в виду ничего дурного: на секунду Родни даже показалось, что мужчина собирается предложить ему первым воспользоваться женщиной. Но все остальные услышали и обернулись. Свет факелов бил прямо в лицо. Он сильно толкнул пьяного и нырнул в проулок следом за гуру. Гуляки, во главе с человеком с фаллосом, пронзительно крича, бросились за ним.
Через сорок ярдов дома по левую руку расступились, открыв пустырь, поперек которой стояло большое здание. По архитектуре он узнал храм. Серебряный гуру исчез — он мог быть только там. Родни перескочил низкую ограду и бросился к ближайшей двери. Толкнув ее, он рванулся внутрь и, захлопнув дверь, прислонился к ней, чтобы отдышаться.
Прокуренная комната была полна людей. Десять или двенадцать человек, в набедренных повязках, ситцевых рубахах и тюрбанах впились в него глазами. Во всех них было что-то знакомое.
Он не думал, что толпа могла бы причинить ему какой-то вред. Разве что он вытащил бы пистолет — они были достаточно пьяны, чтобы в этом случае сделать что угодно. Но все равно он был взбудоражен и сердце у него замерло, когда он понял, почему люди в комнате показались ему знакомыми. Тут был наик Парасийя из его собственной роты, еще пара человек из его полка и полный старик, который был субадаром в восемьдесят восьмом. Родни не знал всех в лицо, и они были без мундиров, но ему было достаточно одного быстрого взгляда, чтобы по их выправке понять: все до одного они были сипаями, унтер-офицерами или туземными офицерами Бенгальской армии. Он улыбнулся и сделал шаг им навстречу.
Они тоже двинулись к нему — все разом, медленно, как контуженные. Челюсти у них отвисали и они бормотали свистящим шепотом:
— Сахиб, сахиб, это Сэвидж-сахиб...
Гл.13
В дальней стене резко распахнулась дверь и в комнату вступил Серебряный гуру. Он закричал:
— Спасайте сахиба! Заприте дверь! Сюда вот-вот ворвутся, чтобы убить его!
Родни в изумлении уставился на него поверх голов сипаев. Толпа вовсе не казалась ему такой уж опасной, но, когда имеешь дело с пьяными, судить наверняка невозможно. Сипаи замерли на ходу; наик Парасийя развернулся, посмотрел на Гуру и внезапно подхватил его крик:
— Спасайте сахиба!
Сипаи большей частью подались назад, но несколько человек бросились мимо Родни к двери. Один из них — приземистый, длиннорукий, с выступающей вперед нижней челюстью и приплюснутым носом — чуть приоткрыл дверь и выкрикнул в щелку:
— Ступайте прочь! Никакого сахиба здесь нет!
— Мы видели, как он вошел. Он оскверняет храм!
Так что в конце концов их настроение все-таки переменилось. Обезьяноподобный коротышка усмирил их хриплым ревом:
— Нет тут сахиба! Вон отсюда, вы, свиньи пьяные! Прочь!
В комнату, переваливаясь, вошел главный жрец храма. Его лоб по центру пересекала красная черта, на голом животе поперек складок жира наискось свисал священный шнур, а лицо было серым от страха. Он что-то прошептал гуру.
Гуру повернулся к Родни:
— Пойдемте со мной — вот сюда. Этот проход открывается на главную площадь, но на эту сторону никто не обратит внимания. Держитесь по правую руку.
На ходу перед Родни промелькнула базарная площадь: лица, забрызганные красной краской, развевающиеся, испещренные пятнами одеяния, колеблющиеся в мерцающем свете фасады дальних домов — полотно Брейгеля, внезапно возродившееся к жизни... Вокруг с криками метались стадами карликовые тени, некоторые были с привязанными деревянными фаллосами. Фейерверки, в которые кидали порошок, вспыхивали странным, неземным огнем; ракеты прочерчивали по небу яркие следы; звенели колокольчики; завывали раковины. А на ступенях храма, не обращая на все это ровно никакого внимания, мочился горбатый белый буйвол — мочился и жевал тяжелый венок из цинний, канн и жасмина, свисавший с его шеи.
Они вошли в распахнутую дверь и Серебряный гуру задвинул засов.
Комната была примерно двадцати футов шириной. Пол и стены были облицованы красным камнем, потолок расписан черным с золотом узором. Из каждой стены далеко вперед выступали по шесть столбов. В комнате было две двери — через одну они вошли, а другая была открыта на пустырь, примыкавший к храму сзади. Пьяная толпа на пустыре уже рассеялась и только временами порывы раскаленного воздуха доносили приглушенный шум голосов с базарной площади.
Прямо над столбами тянулся лентой каменный фриз, изображающий приключения бога Шивы на его родном гималайском пике Кайлас. В центре комнаты из пола вырывался футовый фаллос из красного песчаника; скульптор врезал в камень лицо и тело Шивы, и кто-то обмазал изображение алой краской. В глиняных горшках, распространяя неясный свет, горели хлопковые фитили. Горшки стояли в трех углах комнаты, а в четвертом у подножия маленького восьмирукого идола теплилась лампада. Идол сидел, скрестив ноги в позе лотоса, и двумя руками притягивал к себе крохотную фигурку женщины. Ее геометрически круглые груди были сплюснуты, руки и ноги обвиты вокруг его тела, а каменные складки ее половых органов поглощали его член. По полу были раскиданы лепестки жасмина и лепешки высохшего навоза: священный бык успел побывать и тут.
Родни прислонился к стене и утер пот со лба. Он с отвращением заметил, что вся его одежда заляпана красной и голубой краской. Резко вскинув глаза, он спросил на хинди:
— Что все эти сипаи делают здесь? И без мундиров?
Гуру опустился на пол и сел, привычно выпрямив спину.
— Им ведь полагается отпуск на время Холи, не так ли? Здесь знаменитый храм Шивы и можно полностью удовлетворить священные порывы плоти. Не знаю, почему они без мундиров. А вот о чем действительно стоило бы спросить, это что вы тут делаете?
Родни вспомнил, что сам давал Парасийе отпуск. Остальные тоже, видимо, получили отпускные от своих ротных командиров, а потом объединились, чтобы вместе нанять несколько повозок. Ничего странного в этом не было.
Не сводя глаз с гуру, он начал собираться с мыслями. Еще полчаса назад его занимали только исчезнувшие повозки; он думал и действовал как английский офицер на службе Достопочтенной Ост-Индской компании. Но пришедшая в беспорядок одежда, вырвавшееся наружу и пропитавшее воздух желание, вся эта ночь полнолуния и сексуального безумия — все вместе сговорились заставить его забыть о том, что он англичанин и находится тут по праву расы и завоевания. Он обязан это вспомнить, потому что он здесь по службе.
Он заговорил по-английски:
— Гуру-джи, я и есть тот ваш пьяный соотечественник, который мотался в полночь по окрестностям Бховани — только я был не настолько пьян, чтобы не заметить снаряды. Я действую на основании приказа. Вы немедленно — и правдиво — объясните мне, что это за заговор, в котором замешаны вы, мистер Делламэн и правительство Кишанпура. И говорите по-английски.
Он прикидывал, что ему делать, если Гуру откажется говорить. Наставить на него пистолет и с помощью сипаев переправить через реку? Гуру повернул голову и его глаза, обычно устремленные в никуда, сосредоточились на Родни. Родни ответил ему мрачным взглядом. Де пары горящих светлых глаз, голубые и серые, скрестились в слабом мерцании ламп. Гуру заговорил и Родни отвел взгляд. Он победил.
— Я вам расскажу, а что вы будете делать с этим потом — мне все равно. Все началось, когда рани убила старого раджу. Я это предвидел, но в ту пору это меня не касалось, поэтому я не стал вмешиваться.
