| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Полдвора заслоняла от него широченная спина Буяна, которая двигалась вверх-вниз, как пузырек в бутылке с боржомом, делая вместе с хозяином приседания на полной стопе. "... и ммы-ы вы чувствуете, как согреваются м-мышцы брюшного пояса и настроение приподним-мается," — мычал старшина, приседая так, что каждый раз, купая хвост в пыли, стукался ягодицами об землю — молодая супруга все-таки совсем не глупо поступила, что выгнала Буяна на работу в эластичных трусах. Подчиненные синеглазые, которых Буян бодро именовал молодыми воинами, изо всех сил скрывали свое приподнятое настроение, только охали, толкались и падали на задницы. Вся эта команда, сколько бы ни тужилась, козью кучку на дороге расшифровать, и ту не смогла бы, хоть бы даже у ее руководителя штаны лопнули по всем швам. Эльвин плюнул бы опять, но дежурный, подметя за Клеверной Низиной, как раз толокся рядом, изумленно изучая его последний плевок и с сомнением поглядывая на небо.
Сухой Ручей с отвращением трезвого на поминках оглядел тюремный двор и подчиненных, увлеченных каждый — своим занятием: Буян перестраивал арестантов в шеренги по шесть — идти на речку, комендант, отдохнув на солнышке, принялся поливать клумбу с ромашками, орлы из пятой роты (а также гномы, сатиры, кекропы, люди и прочая нечисть) просыпались, вылезали один за другим из казармы и принимались искать Цукермана, соседская курица тащила из-под камня упирающегося червяка, солнце, все утро карабкавшееся по небу, преодолевало как раз последний сантиметр до самого высокого места в мире — точно над крыльцом комендатуры, чтобы скатиться вниз с другой стороны... Цукерман, слышно было, занимался бухгалтерией. Бездельничали только курортники на скамейке (если не считать самого Эльвина). Потухший было взор командира засветился всеми цветами радуги, обнаружив в бездельной компании криминального библиотекаря (он только пожалел мимоходом, что не посадили заодно и завбиблиотекой — вот, наверно, светлая голова!)
Завидев спешащего к нему командира стражи, библиотекарь тут же насупился и перехватил свой словарь наизготовку.
— Спокойно, номер восемь, я с миром, — приветливо сообщил ему Эльвин, располагаясь на всякий случай таким образом, чтобы пузо тетки Мормотки загораживало дорогу собеседнику. — Заглавные буквы — киноварью с кантиком, колонтитулы на два пальца.
— Был номер восьмой, — недружелюбно ответил ученый арестант. — Теперь номер восьмой корпус пятый... А камера у меня, между прочим, одноместной планировки. — Он кивнул за поддержкой синеглазому соседу, демонстративно исключая командира из тюремного ЖСК.
Эльвин тоже, высунувшись из-за мормоткинского пуза, кивнул синеглазому, намекая, что грех двум здравомыслящим созданиям спорить с психом. Синеглазый широко улыбнулся и вдруг, когда сосед не смотрел, показал язык и выразительно мигнул командиру. Эльвин пожалел впустую потраченного кивка. Синеглазый глянул мельком на библиотекаря, склонил голову к правому плечу и снова высунул язык, потом убрал его обратно в рот, наклонился головой к другому плечу и снова высунул. Наблюдая, как он болтает головой и дразнится, командир вздохнул и фальшиво улыбнулся как можно ласковее. Синеглазый спрятал язык, досадливо плюнул и отвернулся. Тут Эльвина осенило.
— Толкования на двух языках, — вскричал он. — Чтобы всем понятно было!
Библиотекарь смягчился и положил свой словарь на колени, соизволив принять от Эльвина сатурналиев донос.
— Ну что, начальник? — поинтересовался он. — Опять не можете разобраться в древнеиндюкской рукописи, как достигнуть эзотерического слияния, удерживая коленями хвост партнерши?
— О, какие у нас, оказывается, проблемы, — оживился полковой лекарь Шиш на другом конце скамейки и поднялся с места.
— Это у вас, может, проблемы, а я могу носом до коленей достать... — сообщил Эльвин, — если приспичит.
— А я не про ревматизм, — проворковал Шиш. — Я про сексопатический психоз... Сколько пальчиков я показываю?
— Иди отсюда, — с чувством велел командир. — Иди, вон, насморк себе вылечи, а то ходишь хлюпаешь, никаких пальчиков не хватит сопли твои заткнуть.
— Сопли — это хорошо, — снисходительно объяснил лекарь, подбираясь все ближе к командиру. — Организм очищается. Чем больше из тела выльется, тем чище нутро станет... Глазки у нас какие-то беспокойные... А хмуримся-то мы как!
— А ты мерил, сколько из него при эзотерическом слиянии выливается? — авторитетно спросил лесной дед, привольнее разваливаясь на скамейке и сияя от счастья, что дожил до этакого момента — А то, может, он уже давно изнутри чистый?
— Вряд ли, вон язычок-то какой... слюнявый, — печально покачал головою Шиш, чуть не засунув голову в рот начальнику, так что тому пришлось поспешно его захлопнуть, проглотив все, какие были на этот счет, возражения и выражения.
— Слышь, док, — полюбопытствовал тролль. — А ты, того, и сверху и снизу психозы лечить умеешь?
— Я бы сказал и сзади и спереди, — строго поправил Шиш.
— Я тебе про сердечные хвори, они как бы повыше пупа, ты тоже по им мастер? Вот если, скажем, солидный мужчина горит и пылает, как еловые иголки в огне, а его предмет и слышать ни об чем не хочет? — лесной дед говорил это все со значением, глядя не на лекаря, а на зардевшуюся и громко пыхтящую от смущения Мормотку.
— Не функционирует, то есть, его предмет? — уточнил Шиш, заинтересовано шмыгнув носом.
— О, какие у нас, оказывается, проблемы, — обрадовался Эльвин, забыв про разговор с библиотекарем.
— Предмет... любови, — провозгласил тролль с укоризной, не уставая жмуриться и облизываться на соседку, по красной роже которой ручьями тек пот.
— Ах, так вы страдаете от безответной страсти, — тоном опытного диагноста заключил Шиш.
— Страдаю, — охотно подтвердил дед.
— Так, завтра у меня клизмодень в магистрате, а послезавтра утречком вольем-ка мы немножко отварчику, начнем с полведерка, — что-нибудь легонькое, потетень, эукалиптус, корица для запаха.
— Эзотерическое вливание, — ехидно пояснил Сухой Ручей.
— А что, это так просто девки теперя приваживаваются? — оживился зеленопопый ромео, забыв о сидящем рядом предмете его безответной любови. — На коричный дух?
— О, так вы желаете сделать страсть обоюдной! В таком случае процедурам должны подвергнуться оба партнера.
— О! Это подходяще! — обрадовался тролль. — А раздеваться надо?..
Медицинская дискуссия развернулась в таких технических подробностях, что древние индюкцы, хранители эзотерических секретов, семьдесят семь раз, наверно, перевернулись от досады в своих саркофагах (а некоторые, небось, даже и вывалились из них), но Эльвина, к сожалению, отвлек библиотекарь с докучливой шифровкой.
— Что самое удивительное, — признал он, в сомнении качая головой, — буквы, кажется, все обычные, печатные, кривые только очень. Такой же алфавит используется в раннеберезовых гномьих письменах, но те писались по спирали или начиная от центра к углам — в зависимости от диалекта и настроения летописца. "Лотс... лутс..." — не исключено какое-нибудь обрядовое содержание... Видите цифры? Может быть, рекомендуемое количество повторения заклинаний. Вот подписи внизу — явно по-нашему, — наверно, комментарии поздних исследователей, хотя многих слов я не могу понять, какая-то специальная терминология... Коллега, может быть, вы взглянете?.. Коллега!
Синеглазый сачок, вытянувши шею поверх соседей, подслушивавший рассуждения лесного тролля о пользе различных клизменных составов, без особого интереса повертел бумажку в руках и пожал плечами.
— Мне кажется, это вообще не диалект, а хулиганство какое-то, — недовольно сказал он, но, развеселился, разглядев рисунки. Он лукаво оглядел эльфийца, потом снова сунул нос в бумажку. — Кошеберг... бергекош... гребешок! Тут же все просто-напросто задом наперед написано! Вот: "гор-шок"!
— Ну-ка? — полез в записку библиотекарь. — И правда с конца надо читать. Ну и болван же я! Такая ерунда! — он радостно уставился на Эльвина, но командир провозглашать себя болваном не стал, хотя, может быть, и почувствовал. (Не исключено, что необходимо получить университетское образование, чтобы становится счастливым просто от сознания собственного идиотизма.)
— "Гребешок — шестьдесят четыре штуки", — принялся рапортовать по листочку синеглазый, — "горшок йынчон..." Йынчон? А, понял, перевернуты только первые слова...
— Ну да, а говорил, "просто-напросто", — проворчал Эльвин.
— "Горшок ночный фарфоровый"... так... я так понимаю, в конечном счете двадцать семь горшков, рубашек ночных шестьдесят четыре, "кроват сосновая полторыспальная", м-да, автор, похоже, грамотей незаурядный,.. кроватей шестьдесят четыре, "лотс" — это будет стол. Столов по списку десять. И тридцать два лутсов, то бишь стульев... Это вы случайно не нас перевозить собираетесь?
— Кого — вас? — сначала не понял Сухой Ручей, а синеглазый при этом простом вопросе почему-то смешался. — А сколько их, кстати? — спросил командир, сообразив, что речь идет об искусственном контингенте. — Считали их хоть раз?
— Сегодня было пятьдесят восемь, — ответил комендант. — Они каждое утро перед зарядкой по порядку пересчитываются три раза.
— Ого, шестьдесят кроватей! — сказал подошедший Буян. — Эльвин, да ты никак нам спортивную базу в Банани выбил! Хвалю! — и он одобрительно лупанул широченной ладонью командира по плечу, так что Эльвин на всю жизнь заработал сколиоз. — А за ночные горшки тебе ребята морду набьют!.. Мыться идем? — по-отечески строго осведомился он у синеглазого.
— Идем, — не стал спорить синеглазый и быстро затерялся в толпе дубликатов.
— Шестьдесят кроватев! — елейно восхитился подслушивавший зеленый дед. — И куды тебе столько одному? Нешто гарем заведешь? — они с Мормоткой на пару противно захихикали.
— А чего же, пока предмет функционирует, — гордо ответил эльфиец и поспешил исчезнуть со двора, пока собеседники не нашлись с ответом, а Шиш не принялся выпрашивать ночные горшки для лазарета.
Однако быстро исчезнуть не удалось: Эльвину пришлось задержаться в конце очереди сиреневых арестантов. С легкой руки Буяна они метили пройти через ворота шеренгами по шести молодых бойцов зараз и, соответственно, каждая новая шеренга бодро втыкалась в проем и застревала в нем, толкаясь и извиваясь. Очутившись, наконец, на улице, Сухой Ручей сразу свернул в противоположную от помывочной экспедиции сторону и поздравил себя по поводу такой предусмотрительности, услыша издали буяновское "Запе-вай!". На счастье, полк направлялся к пролому в городской стене, ближнему к Мокрой роще, потому что на пляже никаких кустов не хватило бы раздеть шесть десятков купальщиков, так что командир беспрепятственно вышел из города через ворота и пошел, срезая угол дороги.
В лесу раздавался топор Цукермана. Разгоряченный Цукерман ухал, хохотал, орал какую-то очередную народную песню, крякал и пердел так, что уши закладывало. Куда там шестидесяти сделанным эльфам против одного естественного гнома! (Чересчур естественного, если вести счет всем разам, когда он нагибался за срубленной елкой.) Получив нового зрителя в лице своего начальника, Адам молодцевато приосанился, прокричал петухом и раскрутил над головой свой топор. Топор соскочил с рукоятки, улетел и чуть не убил Эльвина. Адам, естественно, заржал.
От сухого леса остались, считай, одни пеньки да аккуратные стожки из поверженных елок. За дальним рядом стожков виднелись несколько переминавшихся с ноги на ногу личностей — самые догадливые из цукермановской роты нашли-таки своего полководца, но подойти стеснялись.
— Веники мои липовые! — в изумлении сказал, наконец, Эльвин, озираясь вокруг себя. — Когда ты это все успел? А орешник где? Тут ведь еще кусты были...
— Корзинок наплел, — скромно признался Цукерман, демонстрируя кособокие изделия из прутьев, больше похожие на вороньи гнезда. — Продам. Бери вот эту за полушку! — он протянул командиру самый кривой туесок.
— Ты насчитал чего-нибудь? — нетерпеливо спросил Эльвин, отталкивая туесок, который Цукерман тут же заботливо угнездил в корзинку побольше.
— Как раз юбилей собирался праздновать. Сейчас будет пять десятков елок, не считая двух дубов.
— И трех корзинок, — добавил Сухой Ручей.
— Четырех, — поправил Адам, прилаживая топор на ручку. — И-их!
Ель повалилась, Цукерман снова пропел петухом и крутанул топором над головой, а его подчиненные на краю вырубки разбежались, не дожидаясь, в кого он полетит.
— Ух! — ухнул старшина. — Хорошо! Надо почаще на природу выбираться.
Сухой Ручей еще раз огляделся и почувствовал сильные сомнения по поводу, надо ли или не надо выбираться Цукерману на природу.
Кроме полусотни посчитанных оказалось еще десяток с небольшим недобитых елок. Эльвин разволновался и запрыгал на месте.
— Ты это видел? — затормошил он Цукермана, суя ему в физиономию сатурналиев рапорт.
Любопытный гном отобрал бумажку и залюбовался на свой обнаженный портрет в углу под горшками.
— А ну-ка, — озабоченно спросил он. — У тебя уголечка нету или чем писать?
Эльвин пошарил в карманах, по наивности решив, что Цукерман сейчас ему раскроет еще какой-нибудь секрет сатурналиевых письмен, доступный разумению только адептов пятой роты, а гном в это время расстегнул ворот рубахи, выкатил пузо колесом и замер, глядя вдаль.
— Ты меня вот так нарисовать сможешь? — спросил он после небольшой паузы.
— Иди ты лесом! Ты не видишь что ли, что в листочке написано?!
— Да там хренотень какая-то, ничего не понятно. Задом наперед что ли писано... — равнодушно ответил гном и снова отобрал листочек у командира, чтобы полюбоваться на свое изображение. — Тебе эта бумажка нужна? — алчно спросил он, немного погодя.
— Эта бумажка — единственное свидетельство нашей работы за последние два года, — ответил Эльвин, пряча поскорей бесценный листочек. — Не считая семи заборов на дачах членов городского совета, но это не считается, они за них деньги платили.
— Какие деньги?! — возмутился Цукерман, но Сухой Ручей не стал его слушать и заторопился обратно в город — ему не терпелось похвастать достижениями перед Гадом Гидрусом.
13
На всем пути к ратуше каждый встречный, как всегда, был рад начальнику стражи и приветливо кыгталдыкал, но у Эльвина откуда-то взялось смутное чувство, которое мешало ему радоваться в ответ. С одной стороны, ему нравилось быть своим парнем, но, с другой стороны, а помнит ли вообще кто-нибудь, что этот парень — командир внутреннего войска, от чьего зоркого взора не скроется ни один злоумышленник? (Ни шестьдесят один.) И что командир умеет не только развлекаться и стряпать лобио, но еще и несет нелегкую службу, порой недосыпая и недоедая (как показало вчерашнее утро и сегодняшняя ночь)? Он идет на срочное совещание к представителю магистрата, в кармане штанов у него — шифрованное донесение, а в тюрьме заперто несколько десятков подозрительных субъектов, грозивших покою нашего славного города. С третьей стороны, зачем горожанам заботится о таких неинтересных вещах, если за своим командиром они — как за каменной стеной?
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
