Попутный ветер

Девушка боялась надвигающейся грозы? Или ей угрожает что-то, именно в этот момент? Олаф ощутимо прибавил шагу, уже почти бежал. Внутренне боясь опоздать. Его дыхание сбивалось, хотелось дышать ртом, но тогда можно было потерять след. Легкие парня разрывались, сердце разбивало изнутри грудину тугим кулаком. Но, подобно натренированной гончей, он был готов двигаться без передышки, пока Летта Валенса не встретит его своим печально-растерянным взглядом.

Через некоторое время юноша одновременно и почувствовал на разгорячённом лице первые, пока одиночные, капли дождя, и увидел фигурку девушки на дороге впереди.

— Госпожа Летта Валенса! — крикнул из последних сил.

Она остановилась и оглянулась. До него долетел яблочный аромат искренней радости и облегчения, хорошо подстегнувший Олафа, так что тот в несколько прыжков одолел разделяющее его и девушку расстояние.

— Вы же говорили, что не можете оставить свою станцию? — спросила Летта осторожно, впрочем, не в силах сдержать открытой улыбки.

Юноша, медленно восстанавливая дыхание, проговорил:

— Контора, отправившая вас, компенсировала ошибку картографа. Я поспешил за вами, чтобы, — он порылся в своём мешке, больше для наглядности и убедительности, и вытащил собственные немного помявшиеся сигменты, — отдать деньги. Они могут вам пригодиться в дальнейшем.

— А как же несколько дней, о которых вы вели речь?— было видно, что она удивилась сумме, убирая купюры за подкладку плаща.

— Ветер был попутным, — ответил Олаф, пожимая плечами.

— Я даже не знаю, как вас отблагодарить! — Летта Валенса неожиданно приподнялась на цыпочки и чмокнула юношу в щеку.

Он опешил. Да, и путешественница запоздало смутилась. Отвернулась в сторону, накидывая на голову огромный капюшон.

— С детства жутко боюсь гроз, — пробормотала едва слышно.

— В этих местах они не редки, — парень забрал ручную кладь девушки.

Летта не стала спорить. Её доверие растекалось широкими кругами, а центром был Олаф. Это всплывало полузабытое ощущение. Приятный аромат детской макушки, заласканной солнцем, уже давно так не щекотал ноздри.

Странная барышня. Сама того не желая, она пробуждала желание защищать. Напасть какая-то! Юноша пытливо глянул в девичьи глаза. Летта сдержанно ответила на его взгляд, а потом надвинула капюшон на лоб ещё ниже.

Олаф подхватил её за руку и повёл, словно маленькую девочку. Девушка шагала, иногда спотыкаясь о булыжники, будто не было дня, в котором она преодолела довольно долгий путь самостоятельно, ни на кого не полагаясь.

Темнота надвигалась. Гром гремел все ближе и ближе. Ветер пригибал травы и редкие кустарники, росшие вдоль дороги, почти до земли. Дождевые капли становились чаще и крупнее. Юноша чувствовал, что волосы его уже потяжелели, напитавшись влагой и непослушные пряди прилипают ко лбу.

— Ещё немного, и придётся идти на ощупь. Тут неподалёку камнежорки выгрызли пещеру. Можно будет развести огонь, перекусить и заночевать до рассвета. В темноте передвигаться небезопасно.

— Как скажете, — рука девушки все сильнее давила на его руку.

Путешественница устала, хотя ни единым словом не обмолвилась об этом. Её усталость пахла травой в конце сезона, прелой, вызревшей и пряной.

Олаф уверенно свернул в сторону горной стены, простирающейся уже параллельно дороге.

— Внимательнее, тут много камней, — предупредил заботливо. — Ещё с десяток шагов и будем на месте.

Вход в пещеру был загромождён сухим валежником. Юноша откинул его и, быстро заглянув внутрь, пропустил вперёд Летту Валенса. За спиной тот час хлынул ливень. Тугие струи били по камням. Но в укрытие не попадали.

Внутри пещеры было темно и сухо. Своды потолка нависали не слишком низко, даже довольно высокий Олаф мог спокойно стоять в полный рост, не говоря уж про девушку. А размеры — даже угадываемые приблизительно — поражали воображение.

— И это все кто-то прогрыз? — удивлённо вспомнила Летта.

— Да, камнежорка.

— Просто поразительно! — в голосе не было страха, только восхищение, она ощупала ладонью почти гладкие, будто неумело отшлифованные стены.

— Камнежорки — большие умелицы, — юноша начал собирать у входа ветки, пока не намоченные дождём.

В следующий раз молодые люди заговорили только тогда, когда в пещере уже полыхал костёр, создавая некое подобие уюта, а на чистом полотне лежала собранная в дорогу еда. Они сидели по обе стороны импровизированного стола, словно на обычном пикнике.

— Скажите откровенно, встречающий проводник Олаф, — начала девушка медленно, — вы действительно можете потерять место, отправившись со мной? Или это была просто отговорка?

— Мне нельзя покидать станцию без уважительной на то причины, — честно ответил юноша. — В данный момент там временный работник. Но если моё отсутствие продлится, на место назначат кого-то другого.

— Значит, утром вы вернётесь, а я продолжу путь, — заключила Летта без обиняков.

От кристально-ледяных ноток её упрямства зачесался нос, и тоненько зазвенело в ушах. Олаф усмехнулся:

— Я лучше постараюсь придумать причину посущественнее. Ешьте, и будем ложиться спать.

Он прекрасно осознавал, что вряд ли сможет теперь оставить её до конца путешествия. Нечего усугублять чувство вины, некогда поселившееся в душе Олафа. Оно не было связано с Леттой Валенса. Оно было родом из детства. Однако порядком мешало жить. Не объяснять же все это девушке. Они только две птицы, случайно соприкоснувшиеся в одном воздушном потоке. Юноша доведёт её до Темьгорода, а потом придумает, как жить дальше.

Закончить ужин молодым людям не довелось. Из глубин пещеры донёсся мощный рык. Затем другой, уже ближе. К ним медленно приближался дикий зверь. Он был голоден, растревожен грозой и неумолим. Прекрасно ориентирующийся в запахах людских эмоций, Олаф был абсолютно по-человечески нечувствителен к ароматам дикой фауны. И мог лишь предполагать, кто готовился сменить их трапезу на свою.

— Отойдите к стене, госпожа, — скомандовал он, привставая. — И постарайтесь не встречаться с хищником взглядом.

— Кто это? — Летта осталась на удивление спокойной, и внешне, и внутренне, лишь плотно прижавшись спиной к камням.

— Думаю, недоед, — парень отвечал, без особого разбора бросая в огонь все, что могло гореть. — Они водятся в этих краях. Обычно в лесу, но этот, видимо, облюбовал пещеру.

Юноша оказался прав. Зверь вышел и замер, напуганный летящими во все стороны искрами. Подслеповато щурясь, глухо зарычал. Гора мускулов и злости, довольно уверенно стоящая на двух задних лапах. Роста он был исполинского, на треть выше Олафа. Шерсть хищника лоснилась, передние лапы были крепко прижаты к бокам, но это не мешало оценить величину двенадцати когтей. Против них был только острый кинжал юноши. Глаза недоеда слезились от дыма, ноздри раздувались, из пасти капала дымящаяся тягучая чёрная слюна.

— Не встречайтесь с ним взглядом, — повторил Олаф, поудобнее перехватывая оружие.

Зверь, постепенно привыкающий к огню, подступил чуть ближе. Пробить толстую шкуру на таком расстоянии ножом было не просто, но подпускать хищника к себе — казалось опасным. Юноша взмолился Жизнеродящей, замахнулся и...

Услышал тонкое пение. Видеть он не мог, но ведь сзади находилась только Летта. Значит, пела она. Особенно выводя высокие звуки и меньше стараясь на низких. Мелодия была приятной на слух. Напоминала перелив ручья в жаркий день, пение птиц, лёгкий ветерок, шелестящий ветвями деревьев где-то в вышине. Слов Олаф не понимал. Это был какой-то совершенно незнакомый язык.

Но недоед, видимо, полностью попал под воздействие песни. Сначала он сел, как уставший после нелёгкого трудового дня человек, привалившись спиной к стене, потом лёг, по-собачьи положив голову на передние лапы, затем прикрыл глаза и захрапел.

— Спит? — удивился юноша, невольно оглядываясь на Летту, она, встретившись с ним взглядом, кивнула, ни на миг не переставая петь.

Девушка отступила от стены и, лёгкими шагами, миновав Олафа, подошла к зверю. Присела сбоку, запустила руки в густую шерсть. Парень запоздало понял, что Летта полностью обхватила шею недоеда и легла на него, крепко прижавшись всем телом. Время затянулось. Нет, юноше даже не пришло в голову, что она душит чудовище, у неё бы просто не хватило сил на это. Тем более, девушка обнимала хищника почти нежно и все тянула свою песню, тише и тише, прямо в мохнатое ухо. А потом вдруг оборвала мотив на звенящей ноте, и бессильно соскользнув с его спины, отползла в сторону.

— Он заснул? — боясь признавать очевидное, спросил во второй раз парень.

— Теперь навечно, — подтвердила его худшие подозрения Летта.

Она едва дышала от усталости. Её глаза были прикрыты, и чётко отчерченная синева под глазами выдавала полный упадок сил, на грани болезни. В воздухе разлилась едко-кислая изнеможённость.

Юноша, боясь оторвать взгляд от застывшей в вечном сне груды, нащупал на импровизированном столе флягу с водой и протянул девушке. Летта с благодарностью кивнула и сделала несколько больших глотков. Жизнь медленно возвращалась к ней. Вскоре певунья могла уже сесть, все ещё не выпуская флягу из рук. По подбородку девушки стекала капля воды, глаза были полуприкрыты, но запах изнеможения стал менее резким.

Тогда Олаф решился спросить:

— И что вы пели?

Она призналась нехотя:

— Одну из песен Мракнесущего.

— Я тоже так мог, — молодой человек мотнул головой в сторону безжизненного тела, — впечатлиться?

— Под эту нет, — Летта улыбнулась кончиками губ. — Но у Мракнесущего много песен, для каждого, кто вышел из чрева Жизнеродящей. На кого-то они навевают лёгкий сон, на кого-то вечный.

Стало понятным, почему девушка оставалась такой спокойной перед лицом опасности. Как подсказывал Олафу опыт, напевы Мракнесущего были известны достаточно ограниченному кругу, их не записывали на нотные станы и не пели в светском обществе. Юноша похолодел от пришедшей в голову мысли. Он сначала вскочил, сделал несколько шагов туда-сюда, словно в глубоком раздумье, а потом опустился перед сидящей девушкой на одно колено и склонил голову. Спросил, не поднимая глаз:

— Госпожа Летта Валенса, вы имеете какое-то отношение к Храму и темным жрицам?

Её запахи заиграли разными оттенками. Там струилась солоноватая непреклонность, змеилась жжёным сахаром опаска, кололась морозом обида, обжигала пряная гордость, холодила мятная рассудочность, отдаляла терпкая независимость. Девушка сначала помолчала, вскинув подбородок и сомкнув губы суровой линией. Потом пошевелилась, провела руками по лицу, будто снимая надоевшую вуаль. Запахи унялись, словно змея под звуки дуды умелого кудесника.

— Как видите, я вполне могу справиться с опасными врагами. Думаю, ваше отсутствие на станции не окажется слишком долгим, чтобы вы могли потерять место. Скажете, что передавали мне деньги, а потом просто заночевали в пещере, — сказала тихо, глядя поверх макушки Олафа.

Он медленно покачал головой, переводя взгляд на Летту. У юноши немного отлегло с души, но менять учтивую позу он пока не спешил.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Это что-то изменит?

— Ничего. Но я хотя бы буду знать, ради кого именно оставил дом.

Летта внимательно посмотрела на него. Юноша не стал отводить глаза.

— Вы считаете, что принадлежность к храму Мракнесущего делает его служительниц подобными друг другу? Они становятся для вас, как одно целое, и по одной вы можете осудить всех?

— Я не собирался никого судить, — тон был искренним и убедительным, видимо, она это услышала.

— Я не имею никакого отношения к жрицам Храма, — произнесла сдержанно, но проводник слышал по её запаху, что признание являлось лишь частью правды.

Олаф вздохнул, поднялся с колен, подобрал нож и, шагнув к ещё тёплой туше недоеда, принялся её ловко разделывать. За тёмную лоснящуюся шкуру можно было выручить не один десяток сигментов. А зубы зверя ценились у имперских знахарей, как средство от многих болезней. Жаль будет, если все это пропадёт. Девушка следила за движениями парня со стороны. Не ложилась спать, но и помочь не спешила.

Когда он уже почти все закончил, начала рассказывать едва слышно:

— Моя мать служила в Храме. Отец увидел её там во время празднования межсезонья, когда открывают ворота и пускают внутрь всех желающих. Мать танцевала и пела арии, играя роль слепой Жизнеродящей, закапав в глаза туман-траву. Видимо, моя родительница слишком уж напоминала богиню, потому что Мракнесущий своим дыханием опрокинул все светильники. Начался пожар. Люди бросились к выходу. Безумная толпа сшибала все на своём пути, затаптывала упавших, лишь бы избежать пламени. Лишь мама не видела, куда бежать. Поэтому покорно стояла, ожидая своей участи. На ней уже тлела одежда, когда отец подхватил её, обернув своим плащом, и вытащил наружу. Слезы от дыма промыли девичьи глаза. Мать, наконец, увидела своего спасителя. Думаю, их любовь вспыхнула именно в этот миг. Они, воспользовавшись суматохой, убежали подальше от Храма, и много сезонов скитались по Империи. Я родилась в тот же год и была их единственным ребёнком. Родители старались научить меня всему, чего знали сами. Старались быть добрыми ко всем встречным людям, чтить Жизнеродящую. Прошло уже несколько лет после побега. Мать и отец успокоились, потеряли бдительность. Все чаще я слышала, как они предполагают, что жрицы поверили в гибель матери в пожаре. Отец выстроил дом на окраине небольшого города. Там правосудие Храма нас и настигло. Жрицы не стали петь песен Мракнесущего, они просто зарезали их во сне. Меня служительницы не тронули. Я, по малости лет, не несла ответственности за проступок родителей. И в качестве будущей жрицы не заинтересовала. Служительницы передали меня под опеку дяде, родному брату матери.

Теперь парень чувствовал, что недосказанности не будет. Нотки искренности раскрывались, как цветочные бутоны в начале сезона, и крепли с каждым произнесённым словом. Девушке нелегко давался рассказ. Она каждое слово проговаривала, как первопроходец прокладывает следы на будущей тропе. Но исповедальный путь не имеет возврата.

— Дядя воспитывал меня вместе со своими тремя дочерями. У нас было все, что можно желать: красивая одежда, наставники и уйма свободного времени. Меня особо не отличали и не выделяли. Я не чувствовала себя чужой или обделённой. А поскольку была самой младшей, то имела гардероб в три раза больший, чем у каждой сестры по отдельности, пусть и не слишком новый. Свободного времени у меня было много, я читала книги и вспоминала доброй печалью ушедших к Жизнеродящей родителей. — Летта шумно вздохнула и выдохнула, словно набираясь мужества перейти к следующей части своего рассказа. — Все было бы ничего, если бы дядя не был игроком. Особой удачей он не обладал. Поэтому в конце каждого сезона нам приходилось потуже затягивать пояса. За сезон прореха в бюджете более-менее затягивалась, долги были розданы или прощены, и все начиналось заново. Сестёр потому и не торопились вывозить в свет, что особого приданого за ними не числилось. Хотя пару раз они бывали при дворце, где удостоились весьма лестных отзывов. На меня же теперь внимания не обращали совсем. Я не блистала красотой, а ум для девушки не важен. Дядя не стал бы меня искать, если бы я потерялась и не вернулась домой. Пока в доме не появился нотариус и не сообщил, что новые хозяева дома, некогда построенного отцом, начали ремонт и обнаружили замурованными в стене десяток флаконов с сигментной массой, сундучок с драгоценностями и листы с записками отца. Я мгновенно оказалась завидной невестой. По традициям Златгорода, если опекун состоятельной девушки подберёт ей супруга до её совершеннолетия, тогда треть её состояния отойдёт ему, а остальное мужу, с условием пожизненной ежемесячной выдачи девушке наличных денег. А если она останется одинокой, то ей выдадут казначейские векселя и она сможет воспользоваться ими на свои нужды.