| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
из Штирлица все подробности об этом важнейшем обстоятельстве,
ограничивается его объяснением, что Мюллер попробовал его
завербовать. Когда Шелленберг собирается написать распоряжение,
появляется дворецкий (или лакей) с пером наготове. Это должно
символизировать барство Шелленберга — заевшегося иерарха
нацистского государства. Трудно заставить себя думать, что
дворецкий не присутствовал при только что состоявшемся
секретнейшем разговоре.
Также нелегко сообразить, зачем Мюллеру снимать наблюдение со
Штирлица. Ведь оно, среди прочего, сошло бы за доказательство
бдительности Мюллера на случай, если Штирлиц сделает что-то не
так. Но, может, Мюллер опасается, что "ищейки Мюллера" заподо-
зрят, наконец, неладное в контактах Штирлица с Борманом и насту-
чат Кальтенбруннеру о том, что Мюллер не стучит ему на Штирлица?
Нет, дилетанту трудно понять логику профессионала: что делать, в
гестапо мне поработать не довелось.
Штирлиц оформляет заграничный паспорт для Кэт. Всё хорошо, но
непонятно, откуда он берет ее фотографию. Варианты: 1) делает
в "срочном фото" на углу Курфюрстендамм и Принцальбрехтштрассе;
2) печатает собственноручно в подвале своего особнячка; 3) вытас-
кивает из тайника — заготовленную в предвидении подобного
случая; 4) рисует. Я бросаюсь к книжке Семенова, но требуемая де-
таль отсутствует и там. Возможно, это секрет советской разведки.
Зато я узнаю, что соответствующая глава называется "Алогичность
логики". Может, в этом и объяснение всех моих сложностей. Будь
алогичен, и тебя не поймают. Высшая степень профессионализма —
быть алогичным, как дилетант. Вот и Мюллер сетует (по поводу
Хельмута), что трудно понять логику непрофессионала. Я вижу, что
и в этом моем абзаце не хватает "логики", но теперь я знаю, что
на такие вещи иногда можно и даже нужно плевать.
Вообще говоря, "логичнее" было бы, если бы Штирлиц просто отвез
Кэт в ближайший лесок и пристрелил ее там. Реальный Штирлиц
вполне мог это сделать: на благо Родины вытворяли и не такое. Но
я, конечно, против жевания этой темы на массовом телевидении.
И даже в специальных фильмах для курсантов КГБ: это плодило бы
перебежчиков.
Невероятное везение Штирлица продолжается также и на границе,
в момент переезда его и Кэт в Швейцарию. За день до этого Мюллер
распорядился передать фотографии Штирлица всем пограничным
постам. Надо думать, это было исполнено, потому что в одной из
предыдущих серий я видел, что они уже в наличии у дорожного
патруля. Не иначе, потом дали приказ "Штирлица больше не ловить",
а пограничники быстро стерли из своей памяти незапоминающееся
лицо Максима Максимыча Исаева. Или не стерли, но делают вид, что
не узнают его. Или фотография Штирлица накануне до них не дошла.
А дорожные патрульные не стирали его из памяти и поэтому всего
лишь провожали его глазами и говорили себе: "Не тот ли придурок,
которого мы ловили вчера? И почему рядом с ним женщина, очень
похожая на ту, которую мы ловим сегодня?" В книжке и об этом —
ни слова. Но, может быть, для курсантов КГБ крутили специальную
дополнительную серию фильма, в которой и пояснялись все эти
жизненно важные детали.
12-я серия.
Штирлиц спасается от подвыпившей женщины. Она хочет интимного
общения и душевного тепла. Она не догадывается, что перед нею
верный супруг, член партии (даже двух), без пяти минут Герой
Советского Союза и, может быть, даже редактор стенной газеты РСХА
"Раздавим большевистскую гадину!". Но вероятно, Штирлиц просто
избегает ловушки со стороны Мюллера: он профессионал и знает, что
разведчиков чаще всего ловят на связях.
Штирлиц пишет записку жене — левой рукой и по-французски. Это
должно было потрясать — и еще как потрясало — образованного
советского зрителя как высшая степень разведывательного профес-
сионализма. Я и сам, глубоко потрясенный, приступил к регулярным
упражнениям в писании левой рукой — на скучных уроках в школе.
Оказывается, околокэгэбэшный дока Юлиан Семенов не знал, что пиши
ты хоть левой ногой, почерк будет почти один и тот же — потому
что определяется он не рукой и даже не ногой, а тем, что в
голове. Если бы Штирлиц действительно был докой, он бы просто
умел изменять свой почерк. Кстати, во всякой стране детишек учат
выводить буковки немного не так, как в других странах, поэтому
почерковед может отличать, скажем, французов от немцев.
Между прочим, манера глупо трепаться о профессионалах распро-
странилась в русском народе, наверное, именно благодаря этому
фильму. Уж сколько лет прошло после премьеры, а придурки всё
еще откликаются на призыв "Доверьтесь профессионалам!".
Далее, зачем вообще так тщательно маскироваться в короткой
невинной записке, отправляемой из Швейцарии в Москву через уже
освобожденную Францию? Даже при самой большой бдительности
полиция вовсе не бросается на каждый рукописный текст в предвку-
шении раскрытия шпиона. И даже если записка попадет к агентам
гестапо, как смогут они связать ее со Штирлицем? А если и свяжут,
неужели он не отвертится — это он-то, отвертевшийся даже от
чемодана с радиопередатчиком?! Ах, да, ведь все знают, что
никаких "порочащих связей" у Штирлица нет, а тут вдруг записка
с "cherie" ("дорогая")! Хорошо еще, что не с "mon cher" ("мой
дорогой")!
* * *
Конечно же, я в глубине души понимаю, что фильм (роман), в
котором нет больших натяжек, оказывается серым, как моя жизнь:
дерзкие планы в нем всякий раз рушатся еще в самом начале своей
реализации, а чаще даже и не вынашиваются; счастливые случайности
почти не случаются; герои блеклы, трусливы, вялы и косноязычны;
небо серо; архитектура убога; вокруг почти сплошь уродливые злые
лица, кучи мусора и матерные слова на заборах. Таким образом,
автор своими привираниями борется за качество этого мира. Но и я,
критикуя автора, борюсь за качество: пусть он привирает
качественно.
* * *
Вообще говоря, критиковать этот фильм — то же, что бить
лежачего: легко и приятно, но никакой чести. Он давно и точно
оценен в серии блестящих анекдотов, мимоходом порожденных по
этому поводу гениальным русским народом. Когда у народа есть
способность на такие анекдоты, он непотопляем, неистребим. Русь
выкрутится, воспрянет, очистится от скверны, станет собой. Может
быть, снова возьмет Берлин. А по пути (ну, почти по пути) —
Варшаву, Прагу, Будапешт и т. п. На всякий случай.
* * *
Выводы из фильма:
1. Нацисты часто бывают неплохими людьми (в отношении к "своим",
конечно).
2. Курить можно, а иногда даже нужно.
3. Работа разведчика может потребовать длительного (до 20 лет
и более) полового воздержания.
4. Интеллигенты (типа профессора Плейшнера) — непрактичный
припыленный народ, и лучше ничего серьезного им не доверять.
5. Всякий норовит обмануть. При этом он может выглядеть
симпатичным задушевным человеком — как Штирлиц.
* * *
Думается, что многочисленные анекдоты и сатирические рассказы
о Штирлице — это хотя бы отчасти не происки ЦРУ, а нормальная
реакция советских людей на всякие странности знаменитого фильма.
* * *
"Семнадцать мгновений весны" — это целый виртуальный мир.
Яркий, впечатляющий, насыщенный, поучительный. Населенный замеча-
тельными героями, которых вы нигде больше не встретите. Там есть
личности, сила, жизнь, великолепная борьба, блеск ума, красивые
женщины (мельком), благородство, наивность, самоотверженность,
смешное, возвышенное, трагичное.
Произошедшая после "Семнадцати мгновений весны" некоторая
нацификация русского массового сознания (я имею в виду не только
анекдоты о Штирлице, но также, к примеру, манеру в шутку присваи-
вать друг другу звания СС) была своеобразным проявлением всеоб-
щего глубинного фрондерства, неприятия официозной советской лжи.
О, я был далеко не единственный, кто в молодости оказался задет
историей про Штирлица и Мюллера. Мой армейский приятель старший
лейтенант Л. рассказал мне как-то, что один его друг, сокурсник
по военно-политическому училищу, будучи в возбуждении от этого
фильма, даже пошил себе нарукавную повязку со свастикой. Другой
мой приятель ведущий инженер П. со стоном признавался мне, что
находит униформу СС непревзойденно красивой, а униформу Советской
Армии — до обидного жалкой.
Кстати, аналогично тому, как фильм "Семнадцать мгновений весны"
талантливо прививал симпатию к нацистам, фильмы "Адьютант его
превосходительства" и "Дни Турбиных" талантливо прививали
симпатию к Белой гвардии. Широка ты, русская душа.
* * *
Несколько добавлений в связи с критическими замечаниями, выска-
занными кое-кем из первых читателей вышеприведенных рассуждений о
фильме.
О половой жизни Штирлица. Даже если в основе дурацкого эпизода
визуальной встречи его с женой лежал действительный случай, эпи-
зод не перестает от этого быть дурацким. Можно только сожалеть,
что дурацкое встречалось не только в кино, но и в реальной
работе.
О манере путать танки и САУ. САУ СУ-152, представлявшие собой
гаубицы на танковом шасси, создавались специально для борьбы с
"Тиграми", поскольку советские тяжелые танки были против тех
слабоваты. И я думаю, нередко отцы-командиры бросали САУ в бой
на манер танков навстречу атакующим "Тиграм". Иначе трудно объяс-
нить, почему наши потери, скажем, под Курском, были в таком
нехорошем отношении к потерям немцев: четыре к одному. Вот тут-то
я и лезу со своей побочной гипотезой, что атаки САУ против
"Тигров" обусловливались не обстоятельствами, а простой
небрежностью, которая вызвана особенностью русского характера —
широтой, как говорят, — располагающей к игнорированию деталей,
к примеру, различий между танком и САУ. В пользу этой гипотезы
говорит и беспардонная замена танков на САУ в обсуждаемом фильме,
и туманность в военной статистике. Что касается применения САУ,
то, думается, они в обороне должны были стрелять из-за окопов, а
когда "Тигры" доходили до нашей первой линии, отползать задним
ходом хотя бы метров на 100 в тыл. В наступлении им следовало
атаковать вслед за танками, метрах в 100 позади. Так, по крайней
мере, видится в настоящее время с моего дивана. Кстати, немцы
использовали свои штурмовые орудия "Фердинанд" следующим образом:
впереди шел "Тигр", за ним — "Фердинанд", постреливая из-за
"Тигра". Это из моих воспоминаний о прошлой жизни на Курской
дуге. Только не помню точно, на чем я там катался — на СУ-152
или на "Тигре". На "Фердинанде", наверное.
В русскоязычной литературе, конечно, трудно отыскать сведения
о том, как дырявились на поле боя СУ-152, зато можно почитать о
том, как дырявились страдавшие теми же недостатками "Фердинанды":
"Впервые участвуя в ближнем бою, 'Фердинанд' выявил свою основную
болезнь — неподвижную башню. При попадании машины под сосредото-
ченный огонь (...) экипажу приходилось отводить свой 'Фердинанд'
задним ходом к какому-либо прикрытию ..." (Мерников А. "Курская
битва".)
О применении "Фердинандов": "Обычно 'Фердинанды' размещались на
значительном расстоянии от передовой и лишь поддерживали огнем
наступающие средние и тяжелые машины." (Там же.)
Я думаю, что люди, занявшие резко отрицательную позицию в отно-
шении моих замечаний по этому фильму, — не арийцы. Или не совсем
арийцы. Я же, будучи вроде бы белорусом, являюсь соответственно
вроде бы арийцем. Конечно, мы, белорусы, — не очень правильные
арийцы. Как будто почти что и не арийцы (хотя все-таки несколько
большие арийцы, чем зататаренные великороссы или малороссы). Но
иногда и в нас дает себя знать арийская кровь: рука тянется к
мечу, в сердце стучит пепел Клааса, возбужденный мозг почему-то
пытается вспомнить мотив песни "Die Fahne hoch" (она же "Хорст
Вессель"), нога поднимается в "прусском шаге" (пруссы — балтское
племя, в XIII в. частично переселившееся под Гродно и влившееся в
белорусскую нацию). В отношении некоторых своих качеств человек
всегда таков, каким он себя представляет. Хочешь быть арийцем —
будь им (даже если твой прадедушка учил Торе в воложинской
ешиве). Так ведь не хотят же!
Еще раз обращаю внимание на то, что первопричиной моего при-
стального интереса к недостаткам анализируемого фильма было заяв-
ление, что фильм использовался в школах КГБ в качестве учебного
пособия. Даже если упражнение называлось "Разоблачи Штирлица",
или "Посади в лужу Юлиана Семенова", или что-то в этом роде, то
всё равно я считаю своим гражданским долгом заявить, что оно
слишком легкое, чтобы годиться для развития серьезных профессио-
нальных навыков у будущих нелегалов или контрразведчиков. Но,
может быть, в КГБ оно было как раз вроде теста на чувство юмора,
и я тут серьезничал совершенно зря, чем доказал лишь свою полную
непригодность для "специальной" работы (хотя и раньше в этом вряд
ли кто-нибудь сомневался).
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
