Искусство поклона

После обязательных приветствий и набора поклонов стажер придал себе самый официальный вид и выразился так:

— Господин староста, мне никто не поручал говорить вам то, что вы сейчас услышите. Лишь моя юношеская наивность и неопытность привели меня сегодня к вам. Единственное, что может меня оправдать: искренность.

Господин староста сдвинул брови самую чуточку.

— В руководстве обсуждается мысль: не следует ли закрыть станцию Ками-Сиратаки. А также Кю-Сиратаки и Симо-Сиратаки. У вас в селении останется единственная платформа.

— Господин стажер, что означает: “закрыть станцию”? Снимут рельсы, как на линии Тихоку в две тысячи шестом?

— Рельсы останутся, господин староста. Поезда останавливаться не будут.

— И даже экспресс “Охотск”?

— Даже он. Со станции Ками-Сиратаки ездит лишь десяток старшеклассниц. Мое руководство полагает это…

— … Убыточным. Точно так он и сказал.

Совет представителей собрался в том самом здании общественного центра.

— Он совершил должностной проступок. — Маэда Макото заговорил первым, и все стихли из уважения к его возрасту. — Господин староста, вы говорите, мальчик молод?

— Очень.

— Если он видел на платформе молодую Дзюнко…

— Ямаута он видел, — как бы про себя сказал кассир Акияма Дайске.

— Старшую или младшую?

— Обеих.

По залу совета прокатился сдержанный смешок, сменившийся напряженной тишиной.

С одной стороны, стажер выдал внутреннюю информацию группы. Такое не прощают, и неважно, насколько в реальности важны или не важны те сведения.

С другой стороны, стажер выказал свое расположение к ним, жителям городка Сиратаки. И неважно, симпатия к старшей или младшей Ямаута сподвигла мальчишку в сине-золотой куртке на столь рискованное действие.

Маэда Макото огладил густую бороду цвета “перец и соль”.

— Шахты закрыли, — вздохнул он. — Люди поуезжали. А полям здесь у нас тесновато. Не Обихиро!

Люди переглянулись. Господина Маэда выслушали из уважения к сединам, но по делу он ведь ничего не сказал!

Поднялся главный электрик городка, господин Ивата. Молодой, почти как тот стажер. Красивый и знающий это о себе. Господин Ивата Иоширо модно одевался, нравился девушкам. Нужная всем специальность прибавляла ему веса, и потому слушали его тоже внимательно.

Господин Ивата сказал:

— Может быть, стажер и прав. Наши отцы жили, чтобы работать, и мы почитаем их за это. Но времена изменились. Не следует ли нам работать, чтобы жить? Если станцию и закроют — разве нет у нас в каждом доме машины? Разве плох асфальт на триста тридцать третьей дороге? Разве нет у нас вдоль поселка еще лучшей трассы Е39?

Тут в совете зашумели. Но прежде, чем кто-либо успел отреагировать на столь вопиющее нарушение традиций, подскочила госпожа Ивахара — та самая, которую дед Маэда называл “молодая Дзюнко”. Стройная, невысокая. Несмотря на троих детей, выглядевшая студенткой. Госпожа Ивахара нравилась буквально всем в поселении. Имя Дзюнко — “чистый ребенок” — подходило ей, как нельзя лучше, особенно если слово “чистый” принять в значении “незамутненный”.

Госпожа Ивахара Дзюнко звонким голосом рубанула:

— Напишем петицию! У меня сестра в Обихиро, живет возле ипподрома. Так они, когда гонки тяжеловозов потеряли популярность, обратились в совет префектуры. Им выделили субсидию.

— Конечно: коней забивать жаль. Это не станцию закрыть.

— Госпожа Ивахара, ваша сестра там не одна выступала. Вы же состоите в “партии тетенек”? Ну, которые говорят: “Берите налоги у тех, кто может их платить”… “Хотим жить в обществе, где заботятся о слабых и прислушиваются к тихим голосам”, верно?

— Не вижу в том ничего плохого.

— Я не об этом, — Икуо Аоки переминался в явном волнении. До сих пор никто и никогда не слышал, чтобы он выступал в совете городка, или вообще как-то выделялся. Он и обитал на самом краю селения, рядом с брошенными домами, и старался никому не попадаться на глаза. Почти никто не мог вспомнить, как вообще господин Икуо попал в совет, а сейчас он вдруг заговорил.

— Я хочу сказать, госпожа Ивахара, здесь ведь нету “партии тетенек”. Петицию мало кто подпишет.

Господин староста несколько раз махнул веером поперек лица, призывая всех к тишине. Когда тишина установилась, обратился к господину Икуо:

— А что вы предлагаете?

— Я могу выступить… От лица нашей группы. Сейчас же объявлена программа по реабилитации буракуминов. Вот, я скажу: закрытие станции есть акт ущемления нашей социальной группы. Вдруг прокатит?

Под удивленными взглядами собравшихся господин Икуо засмущался и сел.

— Дожились! — дед Маэда привстал. — Уже буракумины коренных японцев спасают!

Теперь поднялся Бикки Атуй Котань. Округлый, бородатый, что выдавало в нем кровь северных варваров-эбису:

— Коренные ваще-та здесь мы!

Дед Маэда хлопнул веером по колену:

— Да у тебя само имя нелюдское! “Лягушка, чей дом в океане”! Вот в море ты и коренной, щегол! Поживи с мое, а тогда выступай!

— Думаю, нам не удастся обморочить правительство префектуры, — тихо уронил господин староста. — Они тоже местные… И понимают все обстоятельства дела… Не хуже нас точно.

— Иначе бы в правительство не пролезли, — хмыкнул модник Ивата.

— Надо писать обращение, — решил дед Маэда. — Молодая Дзюнко придумала хорошую вещь. Способ, освященный и проверенный веками. Обращения к властям писали всегда.

— Только они не всегда срабатывали, — не согласились в том краю зала, где собрались люди младше сорока. — Может быть, обратимся в прессу?

— Да что вы такое говорите! — дед Маэда с треском раскрыл веер. — Зачем нам выносить наши беды на общее обсуждение? Чтобы любой сказал, что мы не справляемся с делами? Мы же потеряем лицо!

— Послушайте, послушайте!

— Да, господин кассир?

— Продвинем туристическую тему. Если поток на линии возрастет хотя бы в два раза…

— Точно! — поддержал Атуй Котань. — Распустим слухи про клад айнов! Издревле с материка через Карафуто доставляли китайский шелк, и здесь, на Эдзо, его украшали дивной вышивкой! У меня есть приятели в музее Наканосимы, они распишут все, как надо.

— Таких кладов по всему острову, — господин староста склонил голову. — Поверят ли нам?

— А мы его найдем. В витрину положим, пускай все смотрят. Бесплатно! За билеты только пусть платят.

— И молоко у нас купят.

— И батат.

— И мясо.

— Размечтались! Как ты углеродный анализ обманешь, Морской Лягух?

— Господин Ивата, вам не стоит беспокоиться. Есть надежные методы. Скажем, в запасниках музеев хранится много черепков, углей от стародревних костров. Никакой художественной ценности они не представляют, учет их весьма нестрогий. Размелем в пыль один или сколько там надо черепков нужной эпохи и вдуем в расплав… Или напудрим ткань. Так получим нужный ответ от прибора.

— Обходить закон… — господин староста вздохнул и решительно сложил веер. — Мне это не нравится.

— Мужчины! Все бы вам обман, — поднялась госпожа Ямаута. Сегодня она оделась куда скромнее, всего только в джинсовый рабочий костюм, с заметно потертыми рукавами. Видимо, ее вызвали прямо с поля или из ангара, где роковая женщина собственноручно меняла масло на семи тракторах семейной фермы.

Госпожа Ямаута повертела руками, улыбнулась:

— Надо снять аниме. Рекламу Хоккайдо. Чтобы все сюда поехали. За кладами господина Бикки Атуя. Или за девушками, неважно. Важно, чтобы о нас говорили.

Все засмеялись пристойно и сдержанно.

— Причина не хуже любой иной, — “красавицу” Ямаута внезапно поддержала “милашка” Ивахара. — Так и назвать: “Модницы с Хоккайдо чудо, как милы”. И чтобы главные героини жили не в Саппоро, там и так полно народу. А где-нибудь у нас. Хотя бы в Энгару, ведь наши девочки ездят в старшую школу именно туда!

— Отклонено, — вздохнул господин староста. — Будь у нас такие деньги, мы бы просто выделили субсидию железной дороге.

— Мангу нарисовать намного дешевле, — модник Ивата почесал тонкий нос. — А в меру голодного самурая… Ну, художника, то есть… Всегда можно найти.

— Срамота! — оставил за собой последнее слово дед Маэда.

Дед Маэда высился посреди щебеночной отсыпки живым памятником эпохи Сева, и тень его протянулась вдоль серых блоков графитово-черным волнорезом, и теплый сладкий ветер зацветающих садов разбивался о гордый дедовский профиль, тянул почти над рельсами ухоженную бороду. Старшеклассницы, как раз ожидавшие экспресса “Охотск”, обходили сей грозный утес двумя звонкоголосыми потоками, и стажер вовсе не сразу понял, что одна из девчонок в этой пищащей каше направляется именно к нему.

Синдзи остановился, подождал немного.

— Господин стажер! Мое имя Ямаута Уэджи, вы не помните меня?

— Отчего же, госпожа Ямаута-младшая, помню очень хорошо.

Девушка еще раз поклонилась, отчего мишка-талисман крутнулся на своей цепочке вокруг черных гладких волос, как спутник вокруг планеты в заставке вечерних новостей.

— Господин стажер, позвольте мне принести искренние извинения. Мне прямо неловко, что из-за меня такое беспокойство. Я ведь все равно перееду, когда поступлю в университет. Буду жить в Саппоро.

Синдзи подумал. Подумал снова. Переступил с ноги на ногу, и все-таки спросил:

— А что, больше молодежи в селе нету? На вас история Ками-Сиратаки кончится?

Теперь надолго задумалась девушка.

Девушка поклонилась, едва не наступив на свисающие с костюма яркие ленты, но распуталась единым плавным движением, и величаво уплыла за тканевую ширму. На смену танцовщице выбежали украшенные цветами подростки, а их старшие товарищи с громкими криками ударили в барабаны.

Сезон сэймей: “чистота и ясность”. Восьмое апреля, фестиваль цветов. Он же — день рождения Будды.

Выступали прихожане храмов Гьекухозен и Миссуджи. Храмы небольшие: остров Хоккайдо не очень-то самурайский, а город Саппоро и не особо буддистский. Храмы втиснулись на обычные улицы, не удостоившись широких площадей перед входами. Так что передвижную сцену развернули они в городском парке.

Перед ограждением стоял Фурукава Кэзуо и записывал на хорошую камеру сам праздник, зрителей, девчонок в лентах, цветочные уборы, чистое небо — запахи только камера его пока не писала, не сподобились японские инженеры на такое научное дерзание. Кроме запахов, казалось, Кэзуо втягивал в объектив суть праздника; вот разве только не знал он по молодости, что не особо такое помогает. Счастливое время нельзя сохранять в консервах.

Зато Кэзуо знал, что он — репортер “Саппоро Сегодня”, и собирался исполнить свою работу наилучшим образом.

Так что на осторожное похлопывание по плечу не отреагировал никак. Подумал: задели флагом или там цветочной гирляндой в толпе. Пришлось неизвестному перейти к пинку ботинком пониже спины, что для нормального японца неслыханное оскорбление. Кэзуо резко повернулся, отработанным движением отводя камеру подальше от возможной драки.

А, нет, не будет боя. Это стажер подкрался: набрался в своем бейсболе западных привычек! Друг, называется.

— Синдзи, паршивец, в глаз получишь! Я, между прочим, на работе! У тебя опять сперли таблички?

Стажер прищурился от яркого солнца. Чихнул от густейшего запаха многоразличных гирлянд, накрывающих сцену почти видимым ковром пыльцы.

— Сюжет хочешь, Кэзуо?

— Сюжет?

Приятели протолкались из толпы чуть наружу, к палаткам-ятай, у которых не жравший с утра Кэзуо расщедрился на жареную баранину “джингисукан”, а Синдзи заказал свой любимый “рамен с морскими соплями”, как его именовала младшая сестра Кэзуо.

Если бы товарищи подняли взгляды буквально чуточку выше, к террасе знаменитого паркового ресторана, то заметили бы мужчин в дорогих костюмах, сгрудившихся за четырьмя сдвинутыми ноутбуками. Среди мужчин Синдзи, наверняка, узнал бы своего начальника отдела — уважаемого господина Кимура. А вот начальника уважаемого господина Кимура, досточтимого Танигути, стажер бы вряд ли узнал, ибо никогда не видел.

В тот самый миг, как парни поглощали горячее, досточтимый Танигути смотрел на свой ноутбук и хмурил брови:

— Выходит, у нас единственная не убыточная линия — от Хакодатэ до Саппоро.

— Линии вокруг Саппоро тоже прибыльные, — подсказали ему из-за плеча. — Вот, извольте открыть эти таблицы.

Досточтимый Танигути потер лоб.

— Получается, на острове, как везде. Пассажиропоток у портов. На западе это наш Саппоро и Отару. Вокруг Саппоро есть некая область, откуда люди утром едут на работу в город, а вечером домой, но это, максимум, до Асахикавы. Потом пустота до области влияния восточных портов. Люди ездят в Нэмуро и Абасири, а вечером обратно… Господин Кимура, где там ваша проблемная Сиратаки?

Господин Кимура отставил демократичную банку пива и показал карандашом:

— Почти в центре острова. Ни туда, ни сюда.

Досточтимый Танигути тоже пил пиво, и тоже патриотично-местное “Эбису”. С той пивоварни, что основал Сейбей Накагава в, страшно сказать, одна тысяча восемьсот семьдесят шестом. Но пиво досточтимый Танигути пил весьма умеренно; по крайней мере, сегодня. Свою банку он пока даже не распечатал.

— Что предлагаете?

— Как обычно, — вздохнул начальник отдела финансов. — Обратимся к местным советам, попросим субсидии. Но у них самих нету денег. Замкнутый круг: поселения вымирают, потому что мы закрываем линии. А линии мы закрываем потому, что их некому оплачивать, а некому оплачивать потому, что…

— Достаточно. Понятно.

— Синкансэн, — выдохнул глава аналитиков. — Наша последняя надежда. Дотянуться до Саппоро. Будет беспересадочный маршрут “Саппоро-Токио”, появится и смысл в линии Аомори.

Господин Кимура постучал пальцами по столу. Снял очки и протер. Сложил в футляр, а футляр убрал в карман пиджака. Наконец, выговорил:

— Синкасен — реликт. Артефакт эпохи шестидесятых, когда людей начало рождаться много, везде наступал подъем. Все видели хорошие перспективы после войны, но автомобилей еще не успели купить.

— Мы не можем потребовать, чтобы все желающие купить авто приносили разрешение соседей. Мы не в Токио!

Досточтимый Танигути свой ноутбук закрыл с ворчанием:

— Потребовать можем, а толку? Здесь полно места для парковок. Местные советы не пропустят откровенно надуманное ограничение.

— Ограничение одно, — Синдзи подвинул к приятелю флешку, просунув ее между посудой, чтобы даже случайный наблюдатель не заметил. — Меня в этой истории не должно вообще быть. Вы сами все нашли, сами решили — ну, ты понял.

Фурукава Кэзуо прикрыл веки: это понял. Не понял, почему Синдзи так старается. Неужели его так зацепили сельские красотки?

— Тема горячая, — сказал Кэзуо, прибирая флэшку тоже как бы случайным движением. — Надо взяться. Сегодня точно нет, праздник все-таки. Но завтра я пошевелю редакцию. Поедем, сделаем репортаж.