Кинжал проколол тонкую кожу почти без боли — и вошёл глубоко в расслабленную мышцу. Боль пришла секундой позже, но Джордж умел терпеть куда более сильную боль. А вот ощущение холодной стали, медленно проходящей через живое тело, требовавшее защищаться или хотя бы сделать шаг назад... впрочем, и такое ему тоже доводилось переживать спокойно.

Он почувствовал, как лезвие скользнуло по ребру. И остановилось.

Джордж не отвёл взгляда. Если дирк продвинется ещё немного — он окажется там, в ровно и размеренно бьющемся за рёбрами сердце. Он успеет ощутить боль от его остановки. Кинжал — не пуля, убивающая мгновенно. Он успеет, успеет, успеет понять истину боли, узнать, что такое сталь, которая тебя убивает.

Впрочем... разве он не знает и этого тоже? Разве не узнал уже несколько лет назад, когда встретился лицом к лицу со смертью и понял свою смертность... и своё бессмертие? Что нового можно сказать четырнадцатилетнему дворянину о смерти?

Он не отвёл глаз и не шевельнулся.

Кинжал скользнул вниз, рассекая мышцу почти до соска. Потом молниеносно сделал поперечный надрез, и из буквы Т на груди мальчика по клинку скользнула в огонь горна струйка крови.

Джордж не вздрогнул ни одним мускулом.

Барт небрежно вытер дирк о комбинезон. В голосе, когда он заговорил, отчётливо звучало уважение.

— А ты посильней наших парней. Они тоже не отступают, но их выдают глаза. Твои же не изменились, даже когда ты решил, что я могу убить тебя. И теперь я думаю, что рукоять-изменница будет верно тебе служить; ты, чего доброго, будешь посильней и её.

Джордж промолчал. Русские говорят, что между огнём, водой и медными трубами опасней всего — последнее. Справедливо говорят. Он только поднял ладонь к ране — из ней всё ещё стекала кровь — и прижал порез ладонью.

— Думаешь, я просто так живут далеко от соседей? — Барт чем-то зазвенел. — Нет. Ни одна женщина не станет рожать на глазах у сотни любопытных. Я жил так на Каледонии, жил до того — в Горах... и теперь живу тут, чтобы создавать прекрасное... и ужасное. Когда ты пришёл сюда — я ковал железные розы для пастбища одного фермера. Они красивы, почти как живые. Но теперь это подождёт, потому что я буду ковать палаш. Он и прекрасен и ужасен. В нём есть душа. Работать над ним — наслаждение. Но я кую палаши редко. Не та это вещь, чтобы ковать её просто так. Однако сегодня пусть будет его день. И твой. И мой. Но больше всего — твой, потому что ты обретёшь друга. Такого же верного, как человек... Надень это.

"Это" оказалось таким же, как у кузнеца, фартуком с завязками за спиной. Мальчик, надев его, удивился, что фартук не велик. Впрочем, конечно же, Джордж не первый мальчишка, стоящий здесь.

— Вот мехи. Качай их. Пока молот помолчит — я скажу, когда ему настанет пора подать голос.

Не вполне уверенный, что делает всё, как нужно, Джордж взялся за удобную ручку. Он кое-что знал о кузнечном деле, но не больше, чем любой средний дворянский мальчишка. Первое движение далось с трудом, но потом мехи неожиданно заходили почти сами. Мальчик увидел, как над багровыми угольками в горне взвился рой искр, а сами они превратились в золотистые, испускающие призрачное синеватое пламя. горн задышал жаром, от которого, казалось, начали постепенно гореть лёгкие. Джордж невольно судорожно открыл рот, благословляя кожаный фартук — он был уверен что без этой защиты сразу получил бы ожоги, у него-то кожа не такая, как у сутками стоящего у горна и наковальни кузнеца!

Барт тем временем зажал клещами несколько сплетённых вместе прутьев — и сунул в жар. Будущий палаш выглядел довольно-таки невзрачно, но знаний и ума у Джорджа хватало, чтобы просто промолчать и продолжать размеренно работать мехами.

— Гони сильнее! — рыкнул кузнец и вдруг запел мощным голосом:

— Боги неба и земли,

Ветра, огненной стрелы!

Этот скрученный кусок

Жаждой жизни наделите,

В злую змейку превратите,

Чтобы жалила, шипя,

За собою смерть водила

Всем хозяина врагам,

А хозяину — служила!

Барт пел, не переставая вращать клещами металл, который начинал приобретать тёмно-вишнёвый оттенок. Работа уже не казалась Джорджу лёгкой — волосы прилипли ко лбу, шее и щекам, лицо горело, по телу струился пот, огнём сжигая рану на груди, рука готова была отвалиться...

...а впрочем — на всё это можно просто не обращать внимания.

— Готово! Молот, щенок! — ухнув, кузнец грохнул раскалённую — и уже не вишнёвую, а почти белую — связку на наковальню, брызнули во все стороны золотые искры. Молниеносно повернувшись, кузнец схватил небольшой молоточек, левой продолжая удерживать связку — впрочем, она уже больше походила на единый, только чуть неровный по длине, слиток — и легонько стукнул им у самых клещей.

Молот оказался не таким уж тяжёлым — фунтов десять — и Джордж грохнул им от души и точно. Очевидно, это и требовалось от него, потому что Барт одобрительно кивнул и стукнул молоточком — дзинь-искр! — по другому месту.

Так и пошло: дзинь! грох! дзинь! грох! дзинь! грох! И с каждым ударом молот становился всё тяжелее, но мальчишка почти не замечал этого. Он в немом изумлении смотрел на чудо, которое независимо от него самого рождали его руки, послушно шедшие за рукой мастера. Под его ударами словно бы сам по себе рождался... да. Рождался клинок и это уже было видно. Что он делал — только бил молотом, а уже была отчётливо видна его форма... Конечно, всё это было зыбким и грубым, но...

Когда полоса начинала тускнеть, приходилось снова браться за мехи. Кузнец работал яростно, практически не замечая мальчишку, лишь отдавая короткие команды — тот едва спасал босые ноги от кусков окалины и шлака, летевших в разные стороны фейерверочными огненными каскадами. Лёгким не хватало воздуха, руки поднимались независимо от тела, как два посторонних рычага. Теперь он понял, почему далёкие предки всех белых людей чли ремесло кузнеца, как благородное — умеющий часами махать молотом у живого яростного огня едва ли испугается боя...

... — Хватит.

Джордж недоумённо посмотрел на Барта, стараясь постичь смысл этого непонятного слова. Хватит? Что это значит? Разве он не всю жизнь простоял у наковальни, взмахивая молотом? Как это — хватит?

— Хватит, — почти ласково повторил кузнец, буквально вынимая молот из рук мальчика. — Теперь — моя работа. А ты иди, иди поспи. Там, в углу, есть солома.

Солома? Пре-крас-но... Джордж сделал несколько шагов, попытался снять фартук и, махнув на это рукой, рухнул на соломенную кучу ничком.

Барт усмехнулся. Оставив заготовку клинка в горне, он подошёл к мальчику, уснувшему ещё стоя, приподнял, снял фартук. Бережно уложил обратно и несколько секунд стоял, хмурясь. Потёки засохшей крови мешались с угольной пылью, исцарапанные ноги были чёрными — в цвет угля, по которому они топтались последние восемь часов, лицо выглядело измученным и... счастливым. Кузнец удовлетворённо кивнул, снял с крюка у двери старый плед и укрыл им даже не шевельнувшегося мальчишку.

Отойдя к стене, Барт какое-то время с отстранённым взглядом выбирал молотки. Потом шумно вздохнул, стремительно повернулся, шагнул и быстрым движением распахнул дверь.

Прохладная высокогорная ночь ворвалась в кузницу — и он довольно долго просто дышал свежим воздухом, с наслаждением вбирая его полной грудью. В такую же ночь — но не здесь, а очень, очень, очень далеко отсюда! — четыре года назад он потерял брата. Кузнец прикрыл единственный глаз мелко дрожащим веком. Была стычка двух патрулей, мизерный эпизод непредставимо громадной войны, и ледяное болото, и захлёбисто ревущие джаго, и гром выстрелов в снежной полутьме... и падающий на спину брат — в ореоле казавшихся чёрными брызг. Джаго оставалось трое и он убил всех троих. Последний, уже издыхая, вырвал ему глаз — слишком близко подошёл тогда Барт. Потом он тащил брата через болото и уговаривал его потерпеть...

Брату тогда было двадцать. А ему, штаб-сержанту Собственного Его Величества камеронского хайлендского полка — тридцать восемь и двадцать три из них он служил. Контракт год как выслужился, но не уходить же было из армии во время войны... А брат уже был призывником и служили они вместе... три года. Год до этого брат добивался отправки его добровольцем...

Кузнец тряхнул головой, гоня прочь воспоминания. Потом снова набрал воздуха в грудь, разом простёр руки и громовым голосом выкрикнул в низкое, серо светящееся ночное небо, укрытое вечными тучами:

— Могучий Кром Круах, бог мечей! И Кернуннос, властелин леса! И МакОк, сын Дага, благосклонный к людям! И небесный кузнец Таранис! И вы все, племя прекрасной Дану! Сегодня создам я лучший клинок — и вручу его лучшему из виденных мною! Не оставьте меня — дайте победу над металлом! Не оставьте его — дайте победу над собой!

Он вернулся в кузницу, не оглядываясь, не закрывая дверей — и выхватил из огня начало того, чему ещё было суждено родиться в эту ночь...

...Джордж спал каменным сном. Он не слышал рёва кузнеца, который и мёртвых должен был бы поднять. Не слышал стука молота. И не снилось ему ничего. Но — вот странно! — он слышал во сне голос кузнеца, певший негромко и размеренно...

— Меня сковали

Хранить бойца

В вечном бою.

Меня послали

По злое золото

На крайний свет.

Злое золото

Всплывает в Англию

Из глуби вод.

Золотою рыбою

Опять оно канет

В глуби вод.

Оно не за снедь,

Оно не за снасть,

Оно — за Самое Главное!

Злое золото

Спит в казне

Для недобрых дел.

Злое золото

Восходит к миру

Из глуби вод.

Золотою рыбою

Опять оно канет

В глуби вод.

Оно не за снедь,

Оно не за снасть,

Оно — за Самое Главное!

...Мальчик проснулся от того, что на голову ему рухнул водопад. Отфыркиваясь, злой, мокрый, едва не захлебнувшийся во сне, он вскочил на ноги — и тут же забыл злость. Забыл вообще всё, потому что замерший в бело-призрачном свете разогретого горна Барт протягивал ему... огненный меч! Длинный прямой клинок, прочно вставленный в рукоять, горел таким же белым пламенем, как горн!

— Бери и иди! — прогремел кузнец. — Он должен родиться! Нельзя больше ждать!

Джордж заворожённо принял рукоять — горячую от руки кузнеца и от сидящего в ней раскалённого стержня. Руку потянуло книзу нежданной тяжестью, но мальчик резко поднял палаш, брызнувший в воздух искрами, и пошёл вслед за Бартом.

Было ещё темно. Сумасшедшее звёздное небо полыхало над котловиной, свет звёзд, чистых и ярких тут, вне джунглей, дробился в водах озера. Абсолютное безветрие и прохлада... Горящие звёзды. Горящий клинок. Сон. Сон. Сон...

...Возле кузницы был прикован на цепь с ошейником зверь.

Джордж узнал его — ещё на корабле, когда было настроение, он изучал паташовский каталог по Дагону. Вонки называли этого зверя раваной, а земляне — кинжалокоготником. Это был огромный самец — длиной тела не меньше роста Джорджа, а весом — не меньше пятнадцати стонов. Необычно для этих зверей темношёрстный — бурая шерсть с чёрными пятнами по всему телу и такого же цвета поперечными полосами на украшенных огромными когтями передних лапах, только горло и грудь выделялись светло-жёлтой "манишкой". Большую голову тоже пересекали чёрные полосы. Круглые жёлтые глаза неотрывно следили за людьми, усы широко распахнутого рта прижались к щекам, из-за губ убийственно сверкали белые клыки.

Зверя удерживала цепь, но его передние лапы были свободны. Одного точного удара когтя было вполне достаточно, чтобы насмерть располосовать взрослого сильного мужчину.

"Хрррааааууумммм..." — угрожающе простонал кинжалокоготник, не сводя глаз с приближающихся людей — могучего приземистого кузнеца и обнажённого мальчика с огненным клинком в руке. Тёмный мозг, тем не менее, отчётливо подсказывал привычную методику убийства, которому цепь не будет помехой. Пусть только подойдут поближе.

А Джордж и правда шёл как во сне. Он даже не мог сфокусировать взгляд на чём-то — это удавалось лишь напряжением воли настолько сильным, что по всему телу выступил пот.

— Не согни клинок, — сказал кузнец, останавливаясь. — Он ещё мягкий и остывать должен медленно.

Джордж кивнул. Он ничего не ощущал и не воспринимал, кроме пламенеющего клинка в руке. Ему доводилось убивать диких животных — и на охоте, и в тренировочных схватках, и во время испытаний. Но только однажды это было почти так же странно — в ту ночь, когда... впрочем, о той ночи он молчал и даже не вспоминал лишний раз то, как его окончательно приняло к себе дворянское братство. И сейчас была не схватка, а — жертва.

Да, жертва.

Он вытянул левую руку ладонью вперёд — и кинжалокоготник осел на задние лапы, издав стонущий звук. Глаза сузились от ненависти и ярости — и непонимания, почему не получается прыгнуть вперёд и в сторону, одним ударом сверху вниз располосовав подходящее всё ближе и ближе смертельно опасное существо. Длинный хвост забил по росной траве и тяжело ходящим бокам.

"Аум, аум, ааауууммм..." — простонал зверь. И Джордж, глядя ему в глаза и не опуская ладони, вонзил зашипевший клинок...

... — Вынимай, — ладонь кузнеца коснулась плеча мальчика. Джордж вздрогнул, почти враждебно бросил взгляд на Барта через плечо и медленно потянул вошедший до рукояти клинок наружу. Из раны не вытекло ни единой капли крови.

Выхватив оружие из руки мальчишки, кузнец быстро, но сильно провёл по нему с обеих сторон тряпочкой, которую держал в руке, защищённой рукавицей. И Джордж увидел новое чудо! Сразу за тряпочкой очищенная от крови поверхность клинка засверкала грозным блеском. Тридцатишестидюймовое лезвие было на полпальца уже, чем у обычных шотландских клейбегов — и не гладкое, а с двумя параллельными рёбрами жёсткости, начинавшимися в дюйме от эфеса и заканчивавшимися — в четырёх от плоского синеватого жала, на конце острого, как игла.

— Родился, — благоговейно выдохнул Барт.

— Но он... не такой, — Джордж повернулся к кузнецу, поправился: — Не совсем такой. Он уже и с рёбрами...

— Ребёнка принимаю таким, каков он есть, — строго сказал Барт. — Или он не по душе тебе?

— Нет-нет! — заверил Джордж поспешно и почти нежно добавил: — Он самый лучший!

— Ты близок к истине... — прошептал кузнец. И громко добавил: — Теперь же — дай ему имя!

Джордж повернул кисть — и с клинка спрыгнул в траву звёздный блик. Мальчик несколько раз взмахнул палашом — и каскады света пролились с него. Мечтательная улыбка осветила лицо Джорджа.

— Я назову его — Молниеносец! — громко и решительно сказал он.

— Хорошее имя, — пробормотал в бороду Барт. — Жаль, что не по-гэльски.

— Эгей! Молниеносец! — счастливо рассмеявшись, Джордж взметнул палаш над головой. — Молниеносец! Мой палаш — Молниеносец!