Герой Эллады

Серпы продолжали срезать колосья.

Солнце стояло высоко.

А в Арте, среди руин прошлого, в грязи настоящего, рождалась тень, которая ещё не знала, что станет именем.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Поле

Утро в Арте не принесло облегчения. Оно было слишком ровным, слишком спокойным таким, каким бывают утра после дурных снов, когда тело уже проснулось, а страх ещё не отпустил. Воздух стоял неподвижный, густой, и даже дым от очагов поднимался медленно, словно не решался уходить вверх. Пахло вчерашним пеплом, холодной золой и влажной землёй запахами, которые не обещали ничего нового.

Люди выходили из домов без слов. Никто не переговаривался через улицу, никто не звал соседей. Даже шаги были осторожнее обычного, будто каждый боялся нарушить хрупкое равновесие этого утра. Старики держались ближе к стенам, выбирая тень, где взгляд спартиата скользил бы мимо. Женщины задерживались у порогов, проверяли засовы, прятали ножи и серпы под лавки или в трещины стен не потому, что собирались защищаться, а потому, что оружие в такие дни становилось поводом.

Дети чувствовали это раньше взрослых. Они не бегали и не шумели. Кто-то сидел у стены, ковыряя землю палкой, кто-то молча помогал матерям, стараясь быть полезным и незаметным одновременно. В Арте рано учили главному: в плохие дни лучше не выделяться.

Мирто разделила фигу на три части. Она делала это медленно, словно взвешивала не плод, а сам день. Самый большой кусок отдала Клеону, средний Скии, самый маленький оставила себе. Клеон потянулся было съесть сразу, но она остановила его взглядом.

Потом, сказала она тихо.

Он кивнул. Он умел ждать. В Арте этому учились раньше, чем говорить.

Ския ел медленно. Вчерашняя боль не ушла она просто стала глубже, тяжелее, словно поселилась в теле надолго. Он чувствовал рёбра при каждом вдохе, и иногда казалось, что боль идёт не изнутри, а снаружи, как будто само утро давило на грудь. Мысль о том, что сегодня будут считать урожай, была яснее боли и неприятнее её.

Они придут рано, сказал Дамон, выходя из тени дома. Всегда так делают.

Им нравится начинать с утра, ответил Ския. Тогда люди ещё не успели собрать себя.

Дамон посмотрел на него раздражённо.

Ты слишком спокойно говоришь. Так говорят те, кто не боится.

Ския на секунду задумался, прежде чем ответить.

Я боюсь, сказал он. Просто это ничего не меняет.

Они пошли к полю вместе с остальными.

Дорога была знакомой до последнего камня. Ския шёл и думал о том, как легко эта дорога могла стать границей между теми, кого сегодня сочтут, и теми, кого сегодня заберут. Он ловил себя на желании идти медленнее, тянуть время, словно отсрочка могла что-то изменить. Но ноги сами несли его вперёд, туда, где уже собирались люди.

Поле было заполнено ещё до того, как солнце окончательно показалось из-за холмов. Илоты стояли у мешков плотными группами, стараясь не оставлять пустот, словно сами боялись, что пространство между ними станет приглашением для удара. Земля под ногами была сухой, истоптанной, и Ския подумал, что она помнит больше шагов, чем любой из живущих здесь. Память земли была дольше памяти людей.

Алкаид появился без спешки. Он шёл так, будто время принадлежало ему одному. Его плащ лежал ровно, ремень был затянут аккуратно, и в этой аккуратности было что-то неприятное. Ския давно заметил: люди, которые привыкли решать судьбы других, всегда следят за мелочами будто порядок в одежде способен оправдать беспорядок в решениях.

Складывайте по десять, сказал Алкаид ровным голосом.

Мешки начали двигаться. Сначала быстро, почти с облегчением, потом всё медленнее. Илоты старались не смотреть друг на друга. Каждый взгляд мог быть истолкован неверно. Ския смотрел на руки, на мешки, на землю и видел больше, чем хотел.

Он заметил, что один мешок каждый раз откладывают в сторону. Не прячут и не уносят просто убирают с общего ряда, будто он мешает правильной картине. Алкаид хмурился, когда старик Ферон осторожно предлагал пересчитать ещё раз. Младший спартиат рядом отводил глаза и машинально поправлял ремень слишком новый для этой земли.

Считали дважды. Потом ещё раз. Время тянулось. Алкаид не торопил. Он ждал и Ския понял это по тому, как тот слегка смещал вес тела: сколько бы ни считали, решение уже принято.

В этот момент Ския впервые отчётливо подумал, что лучше бы промолчать. Мысль была короткой и неприятной, как укол. Если я промолчу, думал он, всё пройдёт по знакомому пути. Найдут виноватого. Заберут кого-то другого.

Следом пришла другая мысль, тяжёлая и вязкая: Если я скажу они могут забрать больше.

Он посмотрел на Мирто, на Клеона, на детей, стоящих у края поля. Цена ошибки будет не моя, понял он. И это делало выбор страшнее.

Мало, сказал Алкаид.

Это слово упало между людьми тяжело, но без звука. Никто не ответил.

В прошлом году было столько же, осторожно сказал Ферон.

Алкаид посмотрел на него долго.

В прошлом году вы работали лучше.

Ферон опустил голову. Не потому что согласился потому что знал: спор здесь равен приговору.

Ския смотрел на мешки и думал о другом времени, другом месте, где наказывали не тех, кто воровал, а тех, кто не мог защититься. Там тоже боялись проверок больше, чем правды.

Мы сделали всё, как было велено, сказал он.

Тишина стала плотной, почти осязаемой.

Алкаид повернул голову.

Ты уверен?

Да. Мы сложили всё, как было велено. Если не хватает

Ския сделал короткую паузу.

Значит, пропало не на поле.

Это было не обвинение. Это было рассуждение. Поле просто исчезло из уравнения.

Алкаид смотрел на него слишком долго. Потом кивнул.

До вечера. Потом решим.

Он ушёл, и напряжение не исчезло оно просто сменило форму.

Когда назвали имена, никто не спросил за что. В Арте такие вопросы задавали только однажды. Потом перестали.

Старики поняли первыми. Это было видно по тому, как они разом отвели глаза, как исчезли слова, которыми ещё минуту назад пытались удержать женщин от плача. Старик Эврипп сжал посох крепче обычного и едва заметно покачал головой не в знак отказа, а как человек, который увидел знакомый конец дороги.

Не за урожай, прошептал кто-то рядом, так тихо, что это было скорее дыхание, чем голос. Не за это.

Ския почувствовал, как знание расползается между людьми, холодное и точное. Их уводили не за ошибку, не за леность и не за недобор. Их уводили потому, что они были слишком заметны.

В Арте не называли это по имени. О таком не говорили детям и не обсуждали вслух. Но каждый взрослый знал: когда спартиаты выбирают молча и без обвинений, возвращаются не все. И возвращаются не те.

Забирали не виновных. Забирали крепких. Тех, кто стоял прямо. Тех, чьи плечи ещё не научились сгибаться раньше головы. Это считалось заботой о порядке. И потому никто не спорил.

Алкаид ходил между людьми спокойно, будто выбирал скот.

Ты.

И ты.

Ты тоже.

Ликон стоял молча, не опуская головы. Рядом Тессал, сжатые губы, напряжённые плечи. Ещё трое.

Ския знал, что сейчас посмотрят на него. Когда Алкаид подошёл, он сделал шаг в сторону и опёрся на стену. Боль ударила резко, и он не стал её скрывать.

Этот? спросил молодой спартиат.

Алкаид смотрел долго.

Нет, сказал он. Этот уже сломан.

На мгновение Ския испытал облегчение. Грязное, постыдное. Мысль пришла сама: это не я.

И тут же другая, тяжелее: значит, кто-то вместо меня.

Их уводили по одному. Не связывая и не торопя. Словно не боялись, что кто-то побежит. И никто не побежал.

Ночь растянулась. В домах не зажигали огней. Женщины сидели у холодных очагов, слушая каждый шорох. Мужчины не ложились, сидели у стен, будто ждали удара, который так и не приходил. Самым страшным было ожидание тишины когда шаги не возвращаются.

Клеон сидел у стены, подтянув колени к груди. Он смотрел туда, где дорога исчезала в темноте, и молчал дольше, чем позволяли его годы.

Они вернутся? спросил он наконец.

Вопрос прозвучал просто. Без слёз. Без надрыва. Как спрашивают о погоде или о том, будет ли завтра хлеб.

Мирто не ответила сразу. Она смотрела в потухший очаг.

Если будут тихими, сказала она.

Клеон кивнул. Он принял этот ответ не потому, что поверил, а потому что другого ответа не существовало.

Ския отвернулся. Он понял, что самое страшное в этой ночи не то, что людей увели. А то, что дети уже знают, какими нужно быть, чтобы выжить.

Ночь прошла без звуков потому что те, кто мог бы кричать, уже не были в Арте.

Утром на поле вышли не все.

Некоторые дома остались закрытыми. У одного порога лежал перевёрнутый кувшин, у другого не убранный с вечера хлеб. Дети смотрели на эти дома и быстро отводили глаза.

Работа продолжилась.

Старик Эврипп прошёл мимо Скии и тихо сказал, не глядя:

Лучших забирают первыми. Это ты должен был знать.

Женщина по имени Мелита сказала позже у очага:

Раньше мы прятались лучше.

Молодые молчали иначе. Ликон задержал взгляд на Скии и едва заметно кивнул один раз. Тессал сжал серп так, что побелели пальцы.

Дамон подошёл ближе.

Теперь ты понял цену ума? спросил он глухо.

Ския посмотрел на пустые места между людьми.

Понял, сказал он. И ты тоже.

Поле снова приняло людей. Земля была равнодушна. Солнце тоже.

Ския работал медленно. Боль была сильнее, чем вчера, но сильнее боли была мысль:

Я не спас их.

Но если бы я молчал забрали бы других.

Он посмотрел на Клеона. Мальчик собирал колосья аккуратно, как взрослый. Не плакал.

И Ския понял: если он когда-нибудь поднимет голову, это будет не ради себя и не ради мести.

А ради того, чтобы однажды в поле вышли все и никто не исчезал ночью только потому, что был слишком сильным.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Праздник

Утро началось с приказа.

Не с крика, не с угрозы и не с удара с короткой фразы, брошенной как между делом. Спартиат появился у края деревни, когда солнце только поднялось над холмами, и сказал это так, будто речь шла о сломанной телеге или забытом инструменте.

Заберите своих. До полудня.

Он не уточнил откуда. Не сказал сколько. Не добавил зачем. И ушёл, не дожидаясь ответа.

В Арте не спрашивали, что означает подобный приказ. Здесь понимали такие слова сразу телом, кожей, памятью. Женщины молча отошли от дороги. Старики сели ближе к стенам. Никто не стал обращаться к богам для этого было слишком рано и слишком поздно одновременно.

Скию выбрали без слов на него просто посмотрели. Дамон кивнул, будто соглашаясь с тем, что давно было решено. К ним присоединились ещё трое: старик с посеревшими от пыли руками, молодой парень, который ещё не умел держать лицо, и мужчина средних лет, слишком молчаливый даже для илота.

Они взяли носилки те самые, на которых обычно несли урожай или больных. Дерево было тёплым от вчерашнего солнца, и Ския подумал, что это странно: нести смерть на том же, на чём обычно несут жизнь.

Дорога к лагерю спартиатов шла вверх, по открытому склону. Чем выше они поднимались, тем яснее становилось, что лагерь выбран не случайно. Он стоял так, чтобы его было видно издалека не как угроза, а как напоминание. Здесь мы. Мы смотрим.

Первое, что заметил Ския, было не оружие и не воины.

Порядок.

Щиты стояли в ровных рядах, копья воткнуты в землю на одинаковом расстоянии. Плащи висели аккуратно, без складок. Даже следы на земле казались выровненными, будто каждый шаг здесь был частью упражнения.

Никто не закричал, заметив илотов. Никто не остановился, чтобы посмотреть. Спартиаты продолжали делать то, что делали: кто-то чистил броню, кто-то отрабатывал удары с напарником, кто-то ел, сидя прямо на земле, молча. Движения были короткими, точными, экономными. Здесь не тратили силы зря.

Ския ловил себя на том, что ищет взглядом ненависть. Или презрение. Или хотя бы интерес.

Он не находил ничего.

Они были не злы. И не довольны. Они были заняты.

Сюда, сказал один из них, не повышая голоса.

Он показал на край лагеря, туда, где земля была вытоптана сильнее, чем в остальных местах. Там лежали тела.

Их было пятеро.

Они лежали ровно, без беспорядка, словно их аккуратно сложили после работы. На некоторых были перевязки грубые, но сделанные умело. Значит, их не убили сразу. Значит, кто-то счёл нужным остановить кровь, прежде чем продолжить.

Быстрее, сказал спартиат. До смены.

Он сказал это без злобы. Просто напоминание о времени.

Пока они перекладывали тела на носилки, Ския смотрел по сторонам. Он видел, как двое спартиатов упражняются в беге в полном снаряжении, без рывков, без надрыва. Видел, как старший молча поправляет стойку младшего, ударяя его по плечу не сильно, но точно. Видел, как никто не оглядывается на мёртвых.

Ския смотрел на лагерь не как илот, а как человек, который пытается понять устройство вещи. Не почему она работает это было ясно. А как.

Еда была простой: тёмная похлёбка, хлеб, сыр. Ели молча, не выбирая лучших кусков. Никто не ел больше другого. Здесь не было ни жадности, ни нетерпения. Только норма.

Они одинаковые, подумал Ския.

Не потому, что так родились потому что их сделали такими.

Он понял ещё одно: лагерь можно было свернуть за час. Ничего лишнего. Ничего, что нельзя бросить.

Они всегда готовы уйти, понял он.

А мы всегда остаёмся.

И главное стало ясно.

Это не было насилием ради страха.

Это было действие ради порядка.

Они не ненавидят нас, подумал Ския.

И не боятся.

Поэтому и сильны.

Обратный путь был тяжелее. Носилки давили на плечи, солнце поднималось выше, запах крови смешивался с запахом сухой травы. Молодой парень шёл, глядя прямо перед собой, будто боялся, что если опустит взгляд, то больше не сможет идти.

Когда они вернулись в Арте, люди уже ждали. Не толпой поодиночке. Женщины узнавали своих без слов и отходили в сторону. Старики помогали снять тела. Никто не кричал.

Теперь можно праздновать, сказал кто-то тихо.

И это прозвучало как приговор.

Праздник первых снопов был старым. Старше Спарты. Старше рабства. Его отмечали ещё тогда, когда мессенцы выходили в поле как хозяева. Сегодня благодарить было некого.

Но ритуал начинали всё равно.

Огонь разгорелся. Хлеб разломили правильно. Вино разлили осторожно. Делали всё так, как делали всегда будто форма могла защитить от смысла.

Ночь сгустилась. Слова начали выходить сами.

Мы всегда проигрываем, сказал кто-то из молодых. Не громко. Почти буднично.

Старик Эврипп поднял голову.

Не всегда, сказал он.

Он говорил о времени, когда мессенцы выходили не к полю, а к оружию. О времени, когда у них был царь. Когда имя Аристодем произносили вслух, не шёпотом.

Глаза старика загорелись не яростью, а жизнью.

Самое страшное, что сделали спартиаты, сказал он, не то, что победили. А то, что убедили нас, будто этого никогда не было.

Тишина стала полной.

Ския понял: память ещё жива. Просто прижата.

Они сильны не потому, что убивают, сказал он наконец. А потому, что делают это одинаково.