— Прочь с дороги, каракатица! — крикнула грозно Марина, да плёткой кожаной прямо по ушам оттопыренным и стегнула. Лопнул Сепия, словно гриб-дождевик, чернильное облако мгновенно выпустил. И закрыло то облако всё на много вёрст.
И не видно в нём ничего, словно в чёрном дыму. Кони, коровы, люди мечутся. Друг с другом сталкиваются. Крики, стоны и вопли стоят, душу на части рвущие.
Чуть отнесло ветром завесу коричневую, заметила Марина машину, отъезжающую от деревни, и рванула за ней во весь опор в гневе праведном. На пригорок заехал джип губернаторский, поехал мимо кладбища. Вот-вот настигнет Индрик машину. Сзади Рашид на коне скачет, а за ним и весь табун его.
А с другой стороны разрез угольный к самому кладбищу подошёл. Неутомимо гудели машины, продолжали денно и нощно землю курочить. И как только джип губернаторский поравнялся с кладбищем, вдруг там что-то рухнуло, не выдержала земля и в глубокий провал ушла. Загудело, завыло всё вокруг. Пробудились монстры подземные, чудища, ни в каком человечьем обличье невиданные, никакими книгами не описанные. В трещины земные полезли. И началось то, что и названия на людском языке не имеет. Чёрный дым и огонь долго ещё бушевали, очищая землю от скверны.
А потом как-то всё успокоилось. Земной провал водой наполнился. И заплескалось на этом месте море лазурное. А по берегу кони пасутся. И трава-мурава — зелёная.
Ерник — мелкий, низкорослый лес.
Агафья-коровница — 18 февраля.
Прокопьев день — 21 июля.
Раменье — большой дремучий лес, окружающий поле.
Пажить — пастбище.
Перелог — запущенное пахотное место.
Фрол и Лавр — 31 августа. Конский праздник.
© Татьяна Юрина 30 сентября 2012 г
3
Наталика Холодный дом 0k Оценка:6.35*5 "Рассказ" Фэнтези
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
** текст на реконструкции
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
*
4
Власова Е.Д. Голос Глубин 30k Оценка:9.00*3 "Рассказ" Фэнтези
В детстве Грета была сущим кошмаром родного городка — еще до того, как стала Рябой и задолго до того, как впервые взяла в руки катцбалгер и смогла поднять его. В доставшемся от старших братьев рванье она слонялась по трем улицам Данберга и окрестностям с ватагой мальчишек, которым наставила множество синяков и которыми сама была неоднократно бита. Лишь двое были с ней заодно всегда: Кайли-Доходяга и Сигги, сын шлюхи...
Прошлое возвращается самым неожиданным образом, думала Рябая. Теперь она идет по той же улице, вымощенной камнем в лучшие для Данберга времена, а былые обидчики и жертвы боятся отстать. Они отгораживаются от наступающей темноты огнем факелов и ей — Рябой Гретой, у которой лучший клинок на много верст окрест и крепчайший баклер, не говоря уже об умении ими пользоваться. У кузнеца Джейме и возчика Хагена были только крестьянские ножи в три пяди длиной и факелы. Следуя в отдалении, они давали ей ровно столько света, сколько было необходимо.
Ночной холод пока не проникал под куртку из толстой кожи и кожаные же штаны, но замерзнуть Рябая не боялась: чутье подсказывало ей, что сегодня патрулирование не будет напрасным. И вот — краем глаза она успела заметить движение сбоку, на крыше, и вскинуть руку с баклером. По щиту ударило, и Грета отбросила шипящую тварь в сторону. Здоровенная! Женщина улыбнулась. Жаль, с этих кошек не снимешь шкуру: драная шерсть и гнилое мясо. Им встречались сумасшедшие кошки, чешуйчатые кошки, мертвые кошки — какой будет эта? Тварь тихо, по змеиному, зашипела и прыгнула — Грета, отступив, рубанула мечом, чувствуя, как когти скользнули по кожаному наручу. Новый прыжок, Рябая едва успевает подставить затупленное острие меча — быстрая, зараза! — и этого хватает, чтобы подгорное отродье наконец-то издохло.
И тут к ней на спину приземлилась вторая кошка. Сильный удар по плечам, сзади — кожаная кираса защитила от когтей, но Рябая полетела на землю. Отбила локти, зашипев от боли не хуже тех кошек, мгновенно перекатилась на правый бок — ох, падать с мечом и щитом то еще удовольствие! — плечо рвануло болью, вторая тварь как-то прорезала куртку, не подавившись даже металлическими заклепками, и теперь рвалась к горлу; Грета закрывалась локтем... Выпустив рукоять бесполезного меча, Рябая рванула из-за пояса нож и ударила куда-то вбок и выше боли, в центр шипения, вонючей шерсти и лап, а потом резала, пока тварь не перестала дергаться. После этого женщина тихо, со свистом выдохнула, перехватила тварь за какую-то из лап (сколько же их там? В бою казалось, не меньше восьми) и оторвала от себя. Рукав пропитался мокрой липкой гадостью, болели отбитые локти...
Стало чуть светлее — мужчины наконец подошли ближе. И хоть бы один подал руку... не дожидаясь, пока они догадаются, Грета тяжело поднялась на ноги и скомандовала:
— Домой. Возвращаемся.
Вот и таверна — двухэтажная, каменная, окна плотно забраны ставнями. Рябая громко колотит кулаком по двери, и патрульных впускают в теплый и душный зал.
— Грета, что с тобой? — первым к ней бросается Сигмунд, подхватывает под руку. Женщина не возражает, хотя вполне способна преодолеть расстояние до лавки. Жизнь нечасто баловала ее чужой заботой.
— Кошки, Сигги. Две здоровенные кошки, — улыбается она, и зал наполняется восхищенным гулом. Грета позволяет себе разомлеть; жена кузнеца ставит на столешницу рядом с ней кружку горячего напитка, Сиг сдирает с раны рукав, заставляя ее морщиться — совсем новая рубашка, придется потратить вечер на штопку... стоп, где боль? Должна быть боль...
— Сигги... — выдавливает она сквозь зубы, чувствуя, как внутри все немеет от запоздалого страха.
— Вижу, вижу. Не волнуйся, — говорит священник, и рука его начинает сиять. Он кладет вторую сияющую ладонь ей на живот — туда, где уже сворачивается ледяной комок, и Грета сгибается, кашляет на пол какой-то темной дрянью. Потом выпрямляется, хватает кружку и делает глубокий глоток. Напиток обжигает.
— Раньше они не были ядовитыми, — бормочет она.
— Они меняются.
Сигмунд прячет руки — обычные, смуглые от загара мужские кисти — в широких рукавах балахона священника, обхватывает себя, словно пытаясь согреться. Черты его лица, кажется, заострились еще больше.
— Не чеши! — подошедший Кайл шлепает ее по руке, когда Рябая тянется ногтями к свежему шраму.
— Иди уже на улицу, сейчас твоя смена! А я буду чесаться сколько влезет, — беззлобно откликается она. Приканчивает кружку залпом: брага, какие-то знакомые травы. Очень хочется спать. Так бывает: после боя, после исцеления, после патруля.
— Не жди меня, — просит маг Сигмунда, — Тебе тоже не помешает выспаться.
— Я прослежу, — обещает Грета. Кайл массирует веки, наколдовывая себе ночное зрение. Подзывает из зала двоих своих спутников и они уходят в ночь.
Грете наконец приносят еды. Она жадно ест горячее мясо. Потом встает и увлекает Сига за собой в верхние комнаты. Их провожают заинтересованными взглядами: и знают ведь, что священник и более привлекательных девушек не выделял своим вниманием, а все равно ожидают...
— Любить повела, — скалится со столика в углу Ганс по прозвищу Косорылый. Его поддерживает несколько несмелых смешков. Ганс проматывал отцово наследство и исправно платил мужикам, которые ходили за него в патрули. Сейчас он уже здорово набрался.
— Повторишь? — лениво спрашивает Грета, разворачиваясь на каблуках. Тело наливается крепкой, искрящейся злостью; мгновение назад уставшая до полусмерти, сейчас она чувствовала столько сил, что могла бы вспыхнуть, как спичка.
— А повторю. Ты, небось, для того и ушла с вербовщиками — думала, хоть какой солдатик с голодухи позарится. А тут таких нет — только святоша не откажется, потому что добрый...
Начать смеяться собственной шутке Ганс не успевает, потому что Рябая, подойдя, коротко пинает его в пах. Сложившегося пополам мужчину она за шиворот выдергивает из-за стола и брезгливо роняет на пол. Еще несколько точных ударов — а носки у сапог окованы металлом — и тот сворачивается у ее ног в скулящий комок.
— Еще кто-нибудь хочет посмеяться? — спрашивает Грета в наступившей тишине. Зал — тот десяток мужчин, которые не смогли уснуть до возвращения смены — молчит.
— И никто не вступился за девичью честь, — сетует она, окидывая взглядом притихших людей, — Когда этот порось скопленный оскорбил женщину. Раненую, защищающую вас за какими-то демонами. Чьего ребенка утащила бы эта кошка? Они, говорят, неплохо спускаются по дымоходам...
— Постой, Грета! Не надо, — ей на плечо ложится рука, которую она стряхивает, не глядя. Сигмунд, кто ж еще? Но ярость, застилающая глаза и придающая сил, куда-то ушла. Осталась только пустота и усталость. А ведь только что хотелось орать и ломать столы...
— А этот недоносок завтра идет с нами. Замен не приму.
Грета устало вздыхает и все-таки идет наверх, спать.
С самого детства она была абсолютно некрасива, и взросление ничего в этом не изменило. Волосы того цвета, который в бальных залах зовут пепельным, а среди землепашцев и солдат — мышиным, не отличались ни длиной, ни густотой, ни блеском. Грета без затей заплетала их в косицу до середины спины. Лицо — обычное, таких десяток на каждой улице: с бледными тонкими губами и глазами — просто серыми, без всяких там оттенков грозового неба. Тонкие полоски залеченных магией шрамов не портили картину — а вот с застарелыми неровностями от язв магия ничего сделать не могла. Деньги у Греты появились слишком поздно. Тощая и жилистая, формами она тоже не могла похвастаться. Хотя в ее года многие женщины выглядят хуже, до срока состаренные бесконечной работой и родами.
— Мастер Сигмунд, Мастер!.. Там... мейстер Кайл...
Темнота опущенных век не хотела отпускать Рябую, и из сна она выдиралась рывками. Там, в темноте, что-то призывно звало, шептало "Иди ко мне!.." — а здесь уже грохотали шаги по лестнице, звучали отрывистые команды... Натянув штаны, она распахнула дверь своей комнатки и босиком, как была, скатилась по лестнице.
Кайла уже положили на стол, наскоро скинув на пол несколько кружек. Говорила же — надень доспех, но нет, одеяние мага надежнее... Лоскуты этого одеяния Сигмунд сейчас убирал с его окровавленной спины. Вот и бессменная жена Джейме с кувшином воды и ворохом серых тряпок. Рябая подбежала, бесцеремонно оттолкнула горняков в сторону.
— Что?..
— Кошки! Как ополоумели... Двоих огнем пожег, третья с крыши...
Грета перехватила влажную тряпку из дрожащей женской ладони, стала осторожно смывать кровь. Стоит ли зашивать — или Сиг справится так? Справится ли он вовсе? Даже Истинный не может призывать Свет так часто.
— Только спина?
— Н-нет...
Рябая не успела вызвериться на мужиков, неспособных к четкому и короткому докладу, потому что Сигмунд начал светиться. Теперь уже весь. Свет прорывался сквозь грубую ткань его темного балахона; яркий, как солнечный, он не резал глаз и не заставлял отворачиваться, и под пальцами Сигмунда останавливалась кровь и стягивались края ран...
Он же сейчас уйдет, уйдет в Свет! — поняла вдруг Грета. Просто растворится, истратив всего себя в той силе, которой позволял пройти в мир. Она уже видела такое на поле боя — отчего-то именно там, в сражениях и в зачумленных городах, появлялись и сгорали служители Истинного Света — в больших городах не наделенные даром мастера просто, без всяких чудес читали проповеди и вершили обряды. Свет становится ярче, очищая, казалось, даже пятна на столешницах и подкопченные стены... Грета рывком притянула Сигмунда к себе, ухватив за рукава.
Поцелуй вышел грубым, со вкусом браги и мяса. Сияние померкло. Рябая отстранилась, по-прежнему крепко сжимая его плечи.
— Просто стукнуть тебя было бы бесполезно, — пояснила она, — Я пробовала. Когда ваши братья уже наполовину Свет, боль им нипочем. А вот доля человеческого удивления...
Сиг заморгал, приходя в себя. Рябая пихнула его к лавке до того, как у священника подогнулись ноги. Проверила пульс у Кайла, пока не приходящего в сознание.
— Не долечил, — прошептал Сиг.
— Завтра встанет. А в патруль ему только через ночь, — отрезала Рябая, — А ты вообще молчи! Еще немного — и остались бы мы без священника вовсе! Кто тебя просил уходить в Свет?!
— Это не от меня зависит, Грета, — когда он говорил таким голосом, у нее опускались руки. Исчезало желание и ругаться, и спорить, — Если призываешь Свет, должен быть готов перестать быть собой и стать им...
— Хватит с меня этого всего, — оборвала она, — Я иду спать. Кто-нибудь здесь сможет донести мага до кровати? Убедившись, что разбуженные шумом мужчины знают, что делать, Грета сердито протопала наверх. Ей бы хотелось досмотреть сон. Там было что-то... что-то неоконченное...
Мать Сига была шлюхой только в понимании деревенских жителей: позже Грета насмотрелась по городам на ярко размалеванных женщин в потасканных нарядах, не имевших с Региной ничего общего. Рано овдовев, та принимала помощь от чужих мужчин, и результатом стала поздно замеченная беременность. Несколько раз попытавшись вытравить плод, она смирилась с неудачей. Сына, выжившего вопреки всем ее ухищрениям, вдова назвала неподходящим, господским именем Сигмунд, и оставила на церковном пороге. Умерла она раньше, чем подросший ребенок вышел за пределы храмовой ограды. Сиг рос слабым: вся сила, которую отмерили ему Боги, ушла на борьбу со знахарскими травами. Он никогда не дрался — это не значило, увы, что он не бывал бит. Подслеповатый старый священник был не чета крепким драчливым горнякам, вступавшимся за поколоченных отпрысков, и Сиг перестал ходить в синяках только тогда, когда его взяли под свою защиту бесстрашная до безрассудства Грета и окрепший к тому времени Кайл...
Он рос высоким и никогда не ел достаточно, чтобы стать из тощего стройным. Девки на него не заглядывались: парень, пусть и красивый со своими волосами цвета пшеницы под солнцем и небесными глазами, был явно не от мира сего. Слишком добрый, слишком мягкий, слишком чужой всем, кроме угрюмца Кайла и Греты, еще не ставшей Рябой. Болезнь в городок занесли сборщики налогов. После их отъезда слегла с горячкой жена старосты, за ней и сам староста, его конюший, девка-служанка... Больные покрывались воспаленными язвами — снаружи и изнутри, как стало ясно, когда лекарь вскрыл первый труп.
Лекарства от неведомой болезни не знали. Послали за помощью — и мудрый государь, пока маги-целители копались в книгах, перекрыл два узких перевала кордонами. А в Данберге жгли дома, пытаясь остановить распространение заразы, скидывали тела в старую штольню. Больных, за которыми некому было ухаживать, приносили к церкви. Старенький священник прожил дней пять.
Из семи сотен жителей в живых тогда остались сотни две. Не было бы и тех, но Сигмунд засиял.
Грете тогда не нашлось места на кроватях и матрасах, и она лежала на охапке соломы, принесенной тем же Сигом. Лежала, не имея сил даже попросить воды, и без страха понимала, что умрет — как умерла ее тихая, замотанная работой мать, отец-горняк и четверо старших братьев... Сигмунд, друг детства, бегал от одного больного к другому, оказывая ту малую меру помощи, которую мог. Потом перестал, надолго оставшись у постели умирающего отчима. А затем встал и засиял. И пошел меж умирающих людей, прикасаясь к каждому, и язвы подсыхали коростой, а лихорадочный жар уходил с пылающих щек... Прошел он и мимо Греты, задержавшись лишь для прикосновения ко лбу. Ладонь его была прохладна. В голубых глазах того, кто проходил мимо, Грета не видела ничего от Сигмунда. Позже он вернулся — их Сигги, вечно лохматый и неспособный ударить в ответ, а не то сиятельное воплощение Истинного Света. И путано рассказал, на что это было похоже. Поток силы лился из него, сквозь него, а Сигмунд только просил: не останавливайся. Все забери, всего меня забери и меняй, как хочешь, только исцели их всех... Всех. Отчима Кайли-Доходяги, задиристых и надменных сыновей старосты, старух, клеймивших его сыном шлюхи, Грету, которой не стать теперь хорошенькой... ну пожалуйста!
