Герой Кандагара 2

Капитан уже слушал, широко ухмыляясь, подперев подбородок кулаком.

— Ну, он там и разоткровенничался, — дядя Коля размяк, его голос стал бархатным будто он рассказывал старинный анекдот у печки. — Сошёлся он, видишь ли, с одной дамой. Она при деньгах была, с положением. Одела его с ног до головы: костюмчики, курточку хорошую прикупила... Поехали в гости на гулянку. Ну, там они, как водится, попьяни поругались. Короче, он от неё как бы уходит совсем. А она ему и говорит: Отдавай тогда мои вещи! А на нём... — дядя Коля сделал драматическую паузу, — кроме гонора, были только семейные трусы. Поскидывал он с себя всё и ушёл гордый. Вот и поймал в таком виде наш бобик.

— Да-а... — протянул капитан, покачивая головой. — Ну он и конь! А ты послушай, какое мне сегодня заявление написали! Тётка одна, чудная. Мозги, как у бестолковой утки...

Он с деловым, но явно довольным видом достал из потёртой папки листок и, примостившись на краю стола поудобнее, начал читать.

— Прошу принять меры к моему соседу Сидоренко Петру Борисовичу и посадить его в тюрьму. Он сегодня шёл нам навстречу, когда я гуляла со своей собачкой. Собачка у меня небольшая, величиной всего с силикатный кирпич. Поэтому она гуляет без поводка. Когда она подбежала к соседу, чтобы обнюхать, он пнул её ногой! Я же подскочила к нему с криком: Что ты делаешь, сволочь? Но убийца злой рукой оттолкнул меня и сказал: Уйди, сука!

— Нормально! — дядя Коля фыркнул, вытирая платком вспотевший лоб. Его взгляд, полный милицейской усмешки, наконец упал на меня, будто он только сейчас вспомнил, зачем я тут вообще нахожусь. — Ладно, хватит баек. Вова, давай, подписывай...

Он развернул ко мне лист с моим же объяснением и ткнул пальцем намного ниже напечатанного текста.

— Вот тут... Пиши: С моих слов написано верно, мною прочитано.

Я взял ручку. Чётко вывел фразу, а в оставшемся свободном выше месте, на всякий случай, черканул большую, размашистую букву зет, перечёркивая всё пустое поле, чтобы никто не смог дописать от себя ни строчки. Затем поставил подпись и дату.

— Вот и молодец... — дядя Коля забрал листок, одобрительно хмыкнул и сунул его в свою вертикальную папку.

— Всё? — я поднялся со скрипнувшего стула.

— Не спеши! Присядь-ка... — он помахал пальцами, приказывая вернуться вниз. В его голосе внезапно исчезла вся былая разболтанность, остался только стальной, ровный тон. — Ты Кифорука Георгия знал? Ну... с нашей Ленинки? Кличка Гоша.

— В смысле... знал? — я опешил, и удар пришёлся не от вопроса, а от жуткого осознания, вложенного в последнее слово.

— В коромысле! — дядя Коля ударил ладонью по столу. — Ищете вы, пацаны, на свою задницу приключений, и находите! Нашли его с утра за центральным стадионом, в кустах. Кто-то в живот его ударил, со всей дури. И в результате труп!

Меня будто окатили ледяной волной. В ушах зашумело.

— Так его... убили?

— Получается так! Но как-то странно очень. Лицо чистое, даже синяка нет ни одного. Как будто просто подошли и ткнули. Наповал.

Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок.

— С кем он общался в последнее время, конфликтовал? Знаешь? Может, что слышал, ходило по дворам?

— Да что я мог слышать? — голос мой прозвучал чужим, плоским. — Его знаю, но постольку-поскольку. Общались всего пару раз.

— Может, где услышишь чего... — дядя Коля наклонился через стол, и его полное лицо приблизилось. Вид у него стал заговорщическим. — Дай нам знать. Тихо. Без шума.

— Ну... если что услышу, — выдавил я, чувствуя, как под шиворотом ползёт холодный пот. — Но я за этого Гошу не в ответе вообще-то. Совсем.

— Ладно! — он отмахнул пальцами в сторону двери, резко и окончательно. — Иди. Ступай.

Я вышел, и дверь за мной закрылась с тихим щелчком. Надо мной, будто дамоклов меч, нависло новое, необъятное что-то. Что-то складывалось в картину, страшную и нелепую, где анекдоты про Серёжу и заявления про кирпичных собачек были лишь декорациями. Под ними проступал мрачный, жестокий узор.

Можно было сейчас всё перевернуть. Подсунуть Курбета с его амбициями и злостью под эту статью. Но во мне боролись две натуры, два человека из разных жизней: один — расчётливый и жёсткий, видевший в этом чистый шанс. Другой — тот, кто знал цену такого шага и чувствовал в этой смерти ледяное, незнакомое зло, в которое не хотел погружаться с головой.

Курбет стоял у меня в сознании, как заноза под ногтем, как кость в горле, которую нельзя ни проглотить, ни выплюнуть. Сейчас был идеальный момент его покошмарить, подставить под каток системы. Но... если расковырять эту рану, из неё хлынет гной, который зальёт и меня.

Кинуть ментам наводку — это плёвое дело. Его бы подгребли, начали бы крутить. Но менты, чтобы он треснул и запел, наверняка поставят его перед фактом: Сдали тебя, мужик. Думай, кто. А могут даже и назвать. И тогда Курбет, загнанный в угол, начнёт валить балкон на меня. И Севка с Кесей, спасая свои шкуры, подтвердят: да, участвовал в грабеже, да, часы потерпевшего захомутал именно я. А это уже не драка, это разбой по предварительному сговору. Статья серьёзная, срок немалый. А в тюрьму, в эту бетонную пасть, обрамлённую колючей проволокой, я садиться не собирался. Вообще. Проблема висела в воздухе, и я не видел, как выбраться из её тоннеля.

Вокруг жизнь текла по-прежнему, яркая и беззаботная. В дворах под яблонями мужики с азартом забивали козла, звонко шлёпая костяшками домино по деревянному столу. Пацанва между гаражей с азартом играла в войнушку с самодельными деревянными автоматами или даже палками.

А мой мир будто сжался, затянулся тугим узлом до одного едкого слова: проблемы. Мало мне гостей от папы Славика в красной четвёрке, так теперь ещё и Гоша. И это не просто так. Вчера вечером мы с ним говорили, а тот Андрюха, что был с ним, мне сразу не понравился.

Когда я щёлкнул замком входной двери, с кухни быстро вышла мать. Она стояла в прихожей, будто поджидала, и лицо её было не просто строгим, а испещрено морщинами тревоги вокруг глаз.

— У тебя всё нормально? — она визуально окинула меня с ног до головы, будто искала синяки или раны. — На работе сказали, ты вчера на танцах подрался, чуть ли не до смерти избил кого-то! Когда ты уже, наконец, угомонишься?

— Да нормально всё... — буркнул я, разуваясь, и прошёл в зал, оставляя её в тревожной тишине прихожей.

Лера гуляла на улице, отчим шумно уплетал что-то на кухне.

— Пацана убили за стадионом, слышал? — её голос донёсся из-за угла, она заглянула в зал. — Сменщица Вера звонила! Говорит, эксперт сказал, что был всего лишь один удар, в печень. И всё... Разрыв и истёк кровью, бедолага...

— Ясно! — коротко бросил я, чтобы оборвать этот разговор, и прошёл на кухню. Открыл холодильник, достал кастрюлю с супом. Жир застыл жёлтыми островками на поверхности. Насыпал в тарелку и поставил разогреваться на газовую плиту. Сам же вышел на балкон. Нужно было пространство и прохлада, чтобы обдумать летающий в голове рой мыслей.

Если бы Гошу просто побили, можно было бы списать на пацанскую драку. Но один удар... Точный, смертельный, профессиональный. Теперь я почти не сомневался: к этой смерти приложил руку Курбет. Только он, с его звериной силой и холодной злобой, мог так ударить. Не избивать, а убрать. И теперь нужно было решать, что с этим знанием делать.

Сдавать ментам в наше время, в нашей среде, было западло. Чистой воды. И за это на зоне, если вдруг туда загремлю, могли конкретно спросить, без церемоний. Так что надо было решать самому, а как, я не знал. Тупик.

— Иди ешь! Суп остынет! — послышался голос матери с кухни.

Суп был вкусным, наваристым, с кусками курятины и тёртой морковкой. Пока я его доедал, в голове, как кристалл в перенасыщенном растворе, созрело твёрдое, ясное решение.

Буду действовать радикально. Если на меня несётся поезд, я не стану ждать, пока он меня собьёт. Я отправлю его под откос первым. Заранее.

В дверь позвонили. Резко, настойчиво. Открыл — на пороге замер Витёк. Худой, долговязый.

— Чего тебе? — спросил я, даже не здороваясь, только приоткрыв двери.

— Привет! — он был, как всегда, в приподнятом, слегка дурашливом настроении. — Тебя Кеся на стадион зовёт. Сказал, срочно.

— Сейчас... — вздохнул я, обулся наспех, и мы побежали вниз по лестнице, гремя ступеньками.

— А чего Кеся-то хотел? — спросил я, когда выскочили во двор. Мне претило это внезапное приглашение.

— Я не в курсах! — Витёк пожал плечами и двинул к своему подъезду. — Сказал, с глазу на глаз перетереть надо.

Кеся ждал там же, где мы не так давно пили с Андрюхой армянский коньяк Умостился на бетонных ступеньках, ведущих в подвал техникума. Его лицо никогда не было добродушным, а сейчас, в сером свете дня, казалось вырезанным из гранита. Колючий взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз не сулил ничего хорошего. А шрам, пересекающий щёку, делал его образ окончательно зловещим.

— Здорово, — я протянул руку. Пожали молча, крепко, оценивающе. Я присел рядом на уже прохладный бетон. — Чего хотел?

— За Гошу слышал? — начал он, не глядя на меня, уставившись куда-то в пространство.

— Да...

— Там это... Курбет хочет, чтобы ты пришёл. Сегодня. К девяти.

— Вы вообще думаете головой? — я постучал костяшками пальцев себе по лбу. — Я же чётко сказал, что нахожусь под наблюдением! Менты могут нагрянуть в любой момент!

— Да ладно, не гони! — Кеся криво усмехнулся, его шрам изогнулся. — Не маленькие, чтобы нас так стращать!

— А ты в курсе, что я вчера на танцах одного прикалечил? Сына замдиректора швейки! И мне на семь часов в опорный топать, давать показания!

— Да слышали мы про твои подвиги...

— Что вы там слышали! — я повысил голос. — У него папа — не просто папа! У него связи и деньги! Меня сейчас как пылинку смахнут!

— Курбет говорил, — Кеся перешёл на шёпот, хотя вокруг никого не было, — что они на той швейке ткань воруют машинами. И пофиг этому папаше на ОБХСС! И его можно неплохо потрусить на бабки. И ещё сказал... что и твой вопрос с ним можно решить, если ты с нами будешь.

— Ну... Не знаю! — я сделал вид, что колеблюсь. — Если меня сегодня не закроют в КПЗ. Потому что подозрения есть, и серьёзные. Могут и подгребти!

— Короче! — Кеся встал, отряхивая штаны. — Если тебя не заметут, сегодня в девять подтягивайся. Он ждать будет.

— А вы там не боитесь тусоваться? — спросил я, тоже поднимаясь. — Всё-таки Гоша... Менты рыть будут по полной.

— Да были уже, — махнул рукой Кеся. — Наведались к нам в гараж. Мы сказали: приходил иногда качаться, и всё. А где он шлялся, мы вообще не в курсе. Тем более в тот день мы его не видели. Они покивали и ушли. Но да, копать ещё будут по любасу.

— Ладно, — я поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Я тогда не прощаюсь.

— Вован... — Кеся остановил меня, и в его голосе впервые прозвучала не просьба, а намёк на угрозу. — Ты лучше не ерепенься. Курбет сказал чётко: ты с нами будешь. По любому.

— Надо ещё на опорный сходить для начала! — я ухмыльнулся ему в лицо, развернулся и пошёл прочь.

Это было последней каплей. Точкой кипения.

Придя домой, я не стал никому ничего объяснять. Сначала переоделся в спортивное. Открыл шуфлядку шкакфа. Сходу достал оттуда сберегательную книжку на своё имя. Мать несколько лет назад застраховала меня на тысячу рублей. Деньги, выпавшие по окончании срока, лежали на счёте мёртвым грузом.

Я не был иждивенцем в семье. После смерти отца мне, как сироте, платили пособие. Сначала неплохие деньги, к шестнадцати годам всего сорок пять рублей. Мать поначалу на них смогла выучиться в медучилище, потом купить мебель. Так что в семье я не в тягость. Эта мысль почему-то была важна сейчас.

Сберкнижка мне будет нужна завтра утром. К ней приложил свой паспорт, чтобы всё было под рукой.

Я вытрусил из учебной сумки тетрадки и другой хлам. На дно положил запальческую проволоку, свёрнутую в тугую пружину. Рядом закинул охотничий нож зоновской работы в потёртом кожаном чехле. Куплен за пятнадцать рублей у двоюродного брата, у которого дома целый арсенал. Его стену в спальне украшали висевшие на ножи, сабли. Разрешения на такое кустарное произведение искусства, я уверен, у него нет. Но вопросов я не задаю. Наши дороги давно разошлись.

В кладовке я отрезал голенище старого кожаного сапога и тоже отправил в сумку.

Засунул в карман штанов телескопическую дубинку — холодная, тяжёлая уверенность в кулаке. Надел кеды, прихватив сумку, перекинул через плечо.

— Ма! — крикнул я, уже стоя в дверях. — Если будет кто звонить или просто спрашивать, говори всем, что меня забрали менты! Всё. Поняла?

— Что там у тебя опять случилось? — её испуганный голос донёсся из кухни. — Ты не можешь прожить без проблем ни дня!

— Всем говори так! — я не стал ничего объяснять. Дверь захлопнулась за мной с глухим, финальным стуком.

Я бежал вниз по лестнице, и мысли стучали в висках в такт шагам: проволока, нож, дубинка. На меня прут два поезда, и я должен сломать их рельсы.

По пути заскочил в дежурную аптеку. Купил бинт-резину. Не синий, тонкий, а жёлтый, толстый жгут, с дикой силой натяжения. Хоть и дороже, но мне и был такой нужен для дела.

Конечно с Курбетом я рогаткой не разберусь, а вот те двое в четвёрке... Им она будет в самый раз, если что.

Добежав до нашей тренировочной площадки в посадке, я остановился, переводя дух. Но мысли не унимались, ломая мозги.

Что делать? Варианты метались, как крысы в тупике, не находя выхода. Обычная тренировка, рутинный побег от реальности, сегодня казалась пустой тратой времени.

Душа не лежала сейчас колотить грушу.

Я вспомнил про рогатку. Нужно её сделать. Не детскую забаву, а оружие. Мощное, тихое, беспощадное. Рогатину я давно заприметил — крепкую, ладную вилку, на ветке дерева неподалёку. Срезав её, принялся за работу с сосредоточенной злостью.

Проволокой туго закрепил на рогулинах двойной жгут из того самого жёлтого. Потом вырезал из обрезка старого сапога двойной квадрат кожи, сделал из него глубокое ложе для камня и тоже прикрутил его к жгутам проволокой. Работал молча, будто собирал не рогатку, а мину замедленного действия. Получилась хорошая машинка для стрельбы. Грубая, неказистая, но смертельно серьёзная.

Набрав у дороги пригоршню отборных камней, я стал пристреливаться по стволу старой акации.

Щёлк — тук! Камень отлетал с таким глухим, уверенным стуком, будто врезался не в дерево, а в кость. Скорость была слышна на взводе резины, сила ощущалась при попадании неплохая. Да, с такой штукой можно было вести войну.

А у меня уже был опыт...

Часть детства я прожил на севере. Прямо как говорил герой в Бриллиантовой руке: Приезжайте к нам на Колыму.

Затащил нас туда первый отчим. Тварь была редкая, из тех, что оставляют шрамы на памяти острее, чем на коже.

Есть такой тип людей... Здоровый с виду мужик, хитрый, с широкими плечами. При нейтральной фамилии и крупном сложении имел в родной деревне кличку Лиса. Но природа, словно в насмешку, отобрала у него одну ключевую способность — он не умел толком драться. Его побивали даже субтильные мужички в подпитии, и ему приходилось постоянно вилять задом, изворачиваться, лгать, лишь бы избежать серьёзного мужского разговора кулаками.