Ветер Севера. Риверстейн.

Я любила бывать в каморке Данины. В маленьком помещении было куда уютнее наших спален. Здесь остро пахло корешками и травами, пучки которых висели под потолком на деревянных балках. На грубо сколоченном столе глиняные и каменные ступки, шлифовальные круги, мотки чистых тряпиц и склянки с настойками. В углу резной, добротный шкаф, на кривых устрашающих ножках и большим навесным замком.

В детстве каморка Данины казалась нам волшебным, зачарованным местом, а сама травница — чаровницей. Находились даже те, кто утверждал, что она ни много, ни мало — фея, и под коричневым линялым кожухом прячет настоящие слюдяные крылышки. А ее шкаф был для нас хранилищем невероятных тайн и чудес. Мы наперебой придумывали, что если бы довелось в него заглянуть, мы нашли бы там дверь в сказочную Варению или сундук с драгоценностями, или, на худой конец, рог единорога, который всем известно, раз и навсегда делает своего обладателя счастливым.

Ночью, сбившись в кучку и укрывшись одеялами, мы шепотом, чтобы не услышала Гарпия, строили предположения одно другого чудеснее и нелепее по поводу содержимого волшебного шкафа. Ксеня традиционно настаивала на сокровищах и с упоением мечтала, на что потратит несметные богатства, когда удастся ими завладеть. Правда, в основном, получалось у нее, что накупит много булок, сладких пирожков с кленовым сиропом и засахаренных ягод. Ну и ботинки новые. И пуховое одеяло. Хотя нет, одеяло нельзя — отберут. Так что дальше гастрономических вкуснятин фантазия практичной подруги не распространялась.

Я же грезила о тайной дверце, за которой начинается сказочная страна Варения, где живут волшебные существа — единороги и драконы, где всегда лето и есть маленький домик, в котором меня ждут...

Таинственный шкаф занимал наши мысли вплоть до того дня, когда мы в очередной раз с разбитыми коленками приковыляли к травнице и не застали ее на месте.

Зато застали шкаф и, о чудо, большой ржавый замок на нем висел, лишь цепляясь своим крюком за одно из полуколец. Шкаф был открыт!

С благоговением, которое так и не смог вбить в нас Аристарх по отношению к святым старцам Ордена, и любопытством, которое кошкам и не снилось, мы потянули на себя дверцу, приседая в ужасе от натужного скрипа и...

И ничего. Ничего в том шкафу интересного, конечно же, не было. Были чуть пыльные полки, заставленные пустыми и полными склянками, мотки бечевки, ивовая корзина с шишками, желудями и ветками, тряпицы, старые чесаные унты, в которых Данина ходила зимой, а также початая и тщательно заткнутая свернутой тряпкой бутыль кислого деревенского вина.

Еще год мы с Ксеней переживали жестокое разочарование и даже чувствовали себя обманутыми, словно Данина специально заколдовала шкаф и оставила его открытым!

Я улыбнулась, вспомнив все это. Травница, уставшая пожилая женщина, проворно сматывала грязные тряпицы и кидала их в ведро для кипячения. Только глупые приютские девчонки могли возомнить ее феей.

— Данина, я еще хотела попросить у тебя какую-нибудь настойку для бодрости. Понимаешь, выпускной год, задают много, а меня в сон клонит. На погоду, наверное. Может, есть что-нибудь? Такое, чтобы спать... не хотелось?

— Ветряна, деточка, да куда ж тебе не спать? — Данина, как квочка крыльями, всплеснула руками. — И так одни глаза остались, в чем только душа держится?

Я пожала плечами, просительно глядя на травницу.

— Ладно, сделаю, — проворчала та, — ух эти послушницы, все учать и учать... А чего учать? Непонятно.

Она сноровисто расставила на столе плошки с травками и принялась смешивать их в ступе, продолжая ворчать

— Учать и учать, сколько можно-то? Прям как Данилка мой, тоже все над книжками сидит, в знахари решил податься. Лучше б к кожевнику в подмастерья пошел, всегда медяшка в руках будет! Так нет же, уперся, в знахари! И не спит ночами, все над лечебниками своими сидит! Сделаю настойку, как для него, бодрую!

Упоминание сына Данилки словно высветлило изнутри коричневое, сухое лицо травницы, и оно помолодело, разгладилось. И в ворчливой ее ругани все же сквозила гордость за мальчишку, вот мол какой — решил и сделает!

Я вспомнила вихрастого белобрысого Данилу, совсем не похожего на смуглую мать. Был он нашим ровесником и иногда крутился в Риверстейн, помогая матери таскать тяжелые ивовые корзины с травами и шишками или расталкивая в каменных ступках ветки. Нас, девчонок, он стеснялся, прятался за широкие юбки травницы и сверкал оттуда любопытными голубыми глазенками.

Правда, лет восемь назад, когда мальчишке исполнилось десять, наши мистрис сочли Данилку слишком взрослым, чтобы находиться в женском приюте, мол, это может повлиять на нашу нравственность, и ходить к нам мальчик перестал.

— А чем плохо в знахари?

Я слезла с кушетки, с любопытством следя за работой Данины.

— Всегда знахари нужны, особенно у нас, в приграничье. Да и в городе тоже. Практики наберет, может, даже к лорду попасть, если повезет. А нет, так и деревенских лечить надо, то от хвороб, то от бедствий всяких.

— Так-то оно так, — неохотно согласилась травница, — токмо лучше б в кожевники... спокойнее как-то.

Данина задумалась, лицо ее снова нахмурилось, и внутренний свет пропал. Я вспомнила дошедшие до нас в прошлом году слухи о том, что казнили в Старовесте двух знахарей, обвинив в колдовстве, чернокнижестве и потворствовании Зову. Казнили страшно, четвертовали, а потом сожгли и прах отвезли в Черные Земли, а это значит, что не будет тем колдунам покоя, и будут вечно терзать их души чудища Черных Земель.

Брр...

— Данина, а это правда, что из деревни пропадают дети?

Каменный пестик вывалился из рук травницы и с сухим стуком покатился по столу. Я с интересом проследила его перемещение и перевела взгляд на перепуганную женщину.

— Кто тебе сказал? Ох, Ветряна!

— А я подслушала, — искренне ответила я, — так это правда?

Травница тяжело, кособоко опустилась на лавку.

— Не знаю я, что сейчас правда, Ветряна. Не знаю. Странные времена настали, темные. Поговаривают... Поговаривают, что пропадают.

— В Пустоши?

— Да, и у нас в Пустоши, и в Пычиженске пропали двое. И в Загребе... И дальше, почти у границы — тоже. И главное, с собаками охотничьими искали, мужики все округу прочесали, как гребешком, нет, как нет. И следов нет! Как испарились.

— Как это, совсем никаких следов? Куда ж они делись?

— Вот и непонятно, куда они делись! Есть следы от дома до лесной кромки, четкие такие, и собаками взятые и охотникам видимые, а потом — пууф! — и все. Как испарились детки-то!

— Как же они ночью из домов незаметно выходили? — задумчиво протянула я.

— Почему ночью? — удивилась Данина, — средь бела дня все! Ночью-то насторожились бы, не пустили, а тут никто и внимания не обратил!

— Так это не Зов? — слишком радостно брякнула я

Данина охнула, обмахнулась тряпкой, словно мух отгоняя. Посмотрела осуждающе.

— Да Святая Мать с тобой и духи ее верные, святые старцы! Что ты такое вслух говоришь! Еще беду накличешь! Нет, вроде, не... то самое. Днем же, да и никаких признаков заранее у деток не было.

Признаков не было. Конечно, кто ж скажет, если они и были. Ага, ищи дураков. Однако от мысли, что пропавшие дети ушли не по Зову, мне стало легче.

— Вот мало нам той напасти было, сколько бед от Зова, сколько горестей! А теперь еще и днем пропадают! Это что ж делается?

— Так, может, зверь какой? — предположила я. — Волк или медведь? Вон их сколько в лесах развелось!

— А следы? Следов-то нетути!! Уж нешто охотники звериный след не распознают? Или не заметят? Нету следов!

Я снова задумалась, машинально перебирая сухие корешки. И, правда, странно. Куда же они подевались? Представила себе мальчишку в коротких штанишках, ботиночках и тулупчике, вот смешно он топает по деревне, водит палочкой по земле, гоняет за щекой вкусную сладкую ягоду с медом, пинает шишку. Топ-топ, на земле остаются четкие следы его ботиночек, и ему весело и не хочется возвращаться, только сладость уже заканчивается, и мамка будет ругаться, что опять он дошел до самой кромки, куда ходить нельзя, но так хочется. И вдруг...

И вдруг... Я зажмурилась, словно вот-вот увижу это вдруг, пойму, что там произошло, и куда делся розовощекий мальчишка с веточкой в руках.

— Держи свою настойку! По глоточку пей, когда сильно в сон клонит, но не больше трех глотков за раз, Ветряна!

Я встрепенулась, осоловело уставившись на травницу. Даже не сразу поняла, что это она мне в руки сует. Ах, настойка... ну, да. Разочаровано запихнула склянку в карман юбки, не забыв поблагодарить женщину.

* * *

— Чего так долго? — подскочила мне навстречу Ксеня. — Одевайся скорее, на вечерню опоздаем!

Сама она уже наматывала на волосы платок, натягивала кожух.

— Давай — давай, шевелись! Не хватало еще по пальцам получить за опоздание! Все уже ушли!

Я схватила свой тулуп, на ходу закручивая косы под платок. Выскочив, мы как раз успели пристроиться в хвост процессии, традиционно каждый вечер восхваляющей святых старцев Ордена. Раньше мы ходили вдоль всего приюта со свечами в руках, однако последние годы воск экономили, и в руках послушницы несли еловые и дубовые ветви.

Даже Аристарх, гундосо распевавший псалмы во главе шествия, и арея Алфиа, замыкающая, размахивали ветками, как и мы.

Замерзшая процессия, шагающая вдоль здания и размахивающая ельником, выглядела столь комично, что мы с Ксенькой захихикали, но тут же сделали серьезные, одухотворенные лица. С одухотворенностью, кажется, переборщили, потому что Алфиа покосилась и взмахнула прутом. Мы вытянулись по струнке и старательно запели вслед за Аристархом. Алфиа, в отличие от Гарпии, хлыстом не владела, зато в совершенстве орудовала гибким ивовым прутом, которым с удовольствием хлестала учениц по пальцам за недостаток рвения. Да так, что руки распухали до локтей, и пальцы не могли удержать на следующий день перо.

Поэтому пели мы старательно.

За время, проведенное мною в каморке травницы, ночь уверенно опустилась на землю. В морозном небе мерцали синие звезды, желтая луна таращилась на нас всеми своими пятнами. Где-то в лесу, у елей, чуть хрипло и протяжно завыл волк, так четко попадая в такт с Аристархом, словно они на пару репетировали. Мы, не удержавшись, прыснули.

Алфиа сверкнула на нас глазами, но тут в ельнике волчий вой подхватили еще с десяток звериных глоток, дикая лесная песня заглушила наши испуганные голоса, Аристарх закашлялся и замолчал. Видимо, не зная, как поступить, все-таки теперь уже не понятно, кто кому подпевает. Да и распевать псалмы под волчий вой — это как-то... кощунственно!

Еще несколько зверей завыли справа и слева, создавая весьма неприятное ощущение, что нас окружают. Девчонки сбились с шага, нарушая торжественный строй, боязливо собрались в дрожащую кучу. Аристарх с Алфеей тревожно озирались, не зная, что предпринять. То ли дальше продолжить шествие, то ли плюнуть и спрятаться за каменные стены приюта. Хотелось плюнуть, желание это столь отчетливо читалось на их лицах, освещенных луной, что даже первогодки это поняли.

— Не расходиться, — приказала Алфиа, потрясая прутом и тревожно озираясь. — Всем стоять! И потрусила к началу процессии, вернее, кучки.

— Как волки близко... — тихо сказала Ксеня мне в ухо. — Никогда так близко не подходили. Словно прямо у ограды воют.

Я кивнула, подула на замерзшие пальцы, непочтительно засунув ветку под мышку. Подруга права, я не помню, чтобы волки так близко подходили к Риверстейну. Иногда, конечно, доносились протяжные волчьи песни, но далеко, в лесу, ближе к Границе.

Я с интересом прислушалась.

— А красиво поют, — удивилась я, — с чувством.

— Все-таки ты, Ветряна, скаженная. С каким чувством, это же волки! Жрать они хотят. Вот схрумкали бы пару послушниц, еще пуще б запели. От радости уже!

— Ты не понимаешь, — я задумчиво уставилась на звезды. — Красота какая! Посмотри.

— Ага, предпочитаю на лавке у печи пирожки рассматривать. Вот то красота, — буркнула подружка. — Да и неуютно как-то, так близко воют... страшно.

— А мне — нет, — призналась я и сама удивилась. А ведь, правда, не страшно. Даже как-то... нравится. Ведь красиво же поют, в самом деле!

Я прикрыла глаза. В том, что волки именно поют, а не воют бездумно с голодухи, я даже не сомневалась. И чудилось, что я даже понимаю, о чем их песня. О свободе, о безудержном беге по рыхлому снегу, об острых запахах леса, что не дают спать... о ветре, с которым можно играть в салочки... об одиночестве... о надежде, что переживут зиму, встретят весну и цветение трав...

Мне безудержно захотелось поднять лицо к луне и подпеть... или подвыть!

— Ветряна, что с тобой? — Ксеня рассматривала меня с подозрением.

— Повыть захотелось, — серьезно сказала я.

— А, ну да, это бывает. Мне показалось, что ты их слушаешь.

— Да, слушаю. Слова красивые...

— Какие слова? — пискнула Ксю, округлив глаза.

Я махнула рукой.

— Пошли, наши в тепло потянулись.

И поковыляла к приюту, отмахиваясь от подружки. Волки, словно расстроившись, что слушатели удалились, замолчали.

* * *

Ужин порадовал жидкой овсянкой и ржаной краюшкой.

— С такими харчами скоро не волки нас, а мы их жрать пойдем, — хмуро сообщила Ксеня, размазывая содержимое тарелки. Я захихикала, представив свою боевую подружку с топором в одной руке и обалдевшим от такого нахальства волчарой — в другой. Ксеня тоже улыбнулась.

Мы еще похихикали, так и эдак представляя эту картину, потом я вспомнила о произошедшем и посерьезнела.

— Данина говорит, в деревнях пропадают дети. И еще, у нас в приюте — тоже. Только настоятельницы это скрывают, — прошептала я, оглядываясь, чтобы не услышали другие. Впрочем, особого внимания на нас никто не обращал, послушницы торопливо стучали ложками. Наставница у окна лениво оглядывала зал, присматривая за воспитанницами.

Я потихоньку рассказала Ксени все, что услышала от травницы. О подслушанном разговоре Божены и Гарпии, вернее, той части, где речь шла обо мне, говорить не стала, слишком он был странным. Хотелось самой для начала все обдумать.

Подруга задумалась.

— Непонятно, куда ж они все подевались? И даже следов не осталось? Ни снежка примятого, ни сломанных веток, ни отпечатков на земле?

— Ни-че-го! Охотники искали с собаками, и никаких следов. Вернее, следы есть до определенного места, а потом обрываются!

— Улетели они, что ли? — недоуменно сморщила лоб Ксеня. — Не бывает же так! А может, это все байки деревенские? Сама знаешь, горазды они сочинять небылицы!

Я пожала плечами. Может, и байки, но на душе тяжело. Да и наставницы наши перепуганные ходят, тревожные, а наших грымз так просто не испугать.

— У нас тоже пропадают, — задумчиво протянула Ксеня. — Сама подумай, послушниц становится все меньше и меньше, куда они деваются? Младшие раньше пять столов занимали, а сейчас — три всего.

— Ну, гниль по весне разгулялась...— неуверенно сказала я.