Фантасмагория. Щит

У дверей стояла Мария Ильинична, соседка.

— Валентин Николаевич, добрый вечер. Простите, что побеспокоила. Я не знала, что вы заняты.

— Ну, мои занятия не столь важны, что нельзя их прервать.

— Извините, — Мария Ильинична невольно смотрела поверх него, выискивая взглядом предполагаемого гостя, и радовалась, что никого не было видно, — ой, как неудобно вас просить. Вы такой занятой человек, а тут я со своими бабьими просьбами... Вы не посидите с Клавочкой? Клиентка не желает ждать. Сказала, что через полчаса должна отъехать по делам. Если я начну собирать Клавочку, то не успею к ней. Моя работа уже больше недели лежит готовая.

— Конечно, Мария Ильинична, какой разговор.

— Я не оставляю ее одну после того случая. Знаете, включила газ, жгла спички — так и до греха недалеко. Дитя неразумное...

— Давайте-давайте.

— Вы же знаете, она у меня тихонькая, не балует. Сидит себе и сидит. Я ей книжку ее любимую дам. Она вас не побеспокоит. А сама быстро управлюсь. Туда и обратно.

— Я не занят. Весь вечер собирался быть дома. Вы не спешите. Развейтесь. Отдохните.

— Ой, спасибо вам, Валентин Николаевич. Я тогда еще в "Медкнигу" на обратном пути заскочу. Говорят, новое поступление. Может, что про Клавочку написали. А вы всегда на Клавочку положительно влияли. Я так и врачу говорила. Он все удивлялся...

Девочка как с картинки. Ладненькая такая, чистенькая. Золотые вьющиеся волосы. В руках математическая книга с бесконечными цифровыми таблицами. Бедный ребенок.

Валентин Николаевич усадил девочку на диван, кое-как свернув в угол неубранную утром постель.

— Посиди, Клавочка. Посмотри свою книжку.

Дурацкое ощущение, когда не знаешь, слышат тебя или нет, а если и слышат — то понимают ли.

Валентин Николаевич навел на столе порядок. Досмотрел бумаги. Утвердился во мнении, что перед ним дневник какого-то медицинского эксперимента. Следовательно, Петр Захарович Совинов — врач. Причем не просто врач, не терапевт какой-то и даже не хирург, а, скорее всего, психолог. Впрочем, читать статью этого психолога о цивилизациях Америки было невозможно: столь витиеватого и непонятного языка до сего момента Валентину Николаевичу не попадалось. А вот гравировка на пластинках презанятная. Ничего определенного, но глаз не оторвешь.

Сложив бумаги в портфель, Валентин Николаевич решил, что таблички досмотрит позже, когда Клавочку заберут домой, и включил телевизор. Точнее, проживший долгую и бурную жизнь ящик, выдающий лишь черно-белое изображение и дурной звук. При переезде он нашел его на свалке на гаражной территории, безжалостно выброшенного недрогнувшей рукой. В багаже оставалось место, и он решил на всякий случай взять находку с собой. И правильно сделал — на новый телевизор элементарно не хватило денег.

Сидеть с Клавочкой и в самом деле просто. Глянула на телевизор, установила новый источник звука, но никакого интереса, как обычно, не проявила.

От нечего делать Валентин Николаевич принялся просматривать газеты. Все одно. И по телевизору, и в печатном виде. Крушения, забастовки, неопознанные летающие объекты, цены, простои, целители и пророки, бои местного значения, беженцы, дефицит, требования немедленной материальной помощи... Мир сошел с ума. Раньше все было ясно. Была общая цель, общие дела. Валентин Николаевич постоянно ощущал себя плотно пригнанным винтиком. Сейчас все не так, и он словно отторгнут жизнью, никчемный и ненужный. Но он-то ладно, уже не пропадет. Пенсию выслужил, крыша над головой есть. Как-нибудь доживет. А каково тем, кто моложе, не имеющим тихой пристани? Как Гена, например.

Мысль о сыне вызвала, как всегда, острое беспокойство. Пришлось принять новую порцию горячительного напитка. Умиротворившись, Валентин Николаевич под шум телевизора продолжил читать газеты. Видимо, вздремнул, ибо, очнувшись, обнаружил Клавочку сидящей рядом с металлической пластиной в руке.

— Послушай, Клава, это чужое. Не мое. Нельзя трогать. Давай, я положу на место, — Валентин Николаевич потянул за край пластины. Неожиданно почувствовал сопротивление. Прямо ему в лицо распахнулись чистые голубые глаза.

— Надо смотреть.

— Что? Что ты сказала, Клавочка?

Она впервые заговорила с ним! Ладно, черт с ней, с пластиной. Пусть ребенок играет, если ему это нравится. Неужели мы, взрослые, не в состоянии поделиться с несчастными детьми толикой своих богатств?

Клавочка, как определил Валентин Николаевич, взяла пластину, которая была завернута в кусок ткани с надписью "психика". Остальные пластины он убрал в портфель и забросил его на антресоли.

Девочка сидела тихо, сосредоточенно рассматривая замысловатый рисунок. Валентин Николаевич на мгновение поймал ее взгляд, как обычно отрешенный, обращенный вовнутрь.

Звонок. Мария Ильинична извинилась за долгое отсутствие. Простояла в очереди за яблоками. Угощала Валентина Николаевича, тот упорно отказывался. С тарелкой в руках, полной ароматных ярко-красных яблок, Мария Ильинична и вошла в комнату.

— Мама! Посмотри!

Тарелка валится из рук. Мария Ильинична обнимает Клавочку, плачет:

— Узнала. Узнала меня доченька. Милая ты моя, хорошая ты моя. Скажи еще раз, кто я. Умница ты моя...

Много ли человеку надо, когда его ребенок болен?

Не меньшая радость наблюдать за счастьем других.

4. Утром, за чаем, Валентин Николаевич осознал, что найти свой портфель окажется не просто. Петра Захаровича, видимо, увезли в ближайшую больницу, имеющую кардиологическое отделение. Но в какую именно?

Он плохо знал тот район. Чувствуя, что поиски займут много времени, он решил не брать с собой портфель Петра Захаровича. Заехать домой не долго, а таскать лишний груз не хочется. К тому ж самочувствие было не очень.

Приехав на место вчерашнего происшествия, Валентин Николаевич первым делом "на удачу" прочесал ближайшие улочки. И намека на какое-либо лечебное учреждение не было. Прохожие оказывались не местными и не могли ничем помочь.

Чуть ли не час расспросов, пока Валентин Николаевич не наткнулся на всезнающую бабулю. Та навела его на забор.

За забором действительно кто-то кого-то лечил. Вне пределов слышимости изредка мелькали белые халаты. Валентин Николаевич несколько раз обошел вокруг, пока не догадался, где вход. Позвонил. Долго объяснял, зачем ему нужен Петр Захарович. Безропотно предъявил документы, ежась под цепкими оценивающими взглядами. Получил разъяснение, что здесь совсем не то, что он думает, и совет побыстрее убраться куда подальше.

Нет, искать так, на ощупь, ничего не получится.

Валентин Николаевич вернулся в исходный пункт поисков и, выстояв несколько минут в очереди, по уличному автомату позвонил "03". Несколько раз на том конце провода бросали трубку, грозили вызвать милицию. Валентин Николаевич был упрям и неутомим. Наконец, ему согласились помочь. Продиктовали адрес больницы, куда должны были доставить Петра Захаровича.

До предполагаемого места пребывания своего портфеля он добрался к середине дня.

Дежурная терпеливо выслушала его историю. Валентин Николаевич к тому времени научился рассказывать ее лаконично и, видимо, достаточно внятно. К концу рассказа, правда, выяснилось, что он находится в дневном приемном покое больницы, а на неотложках привозят во-он в тот подъезд.

И вновь Валентин Николаевич повторил свой рассказ. Обстановка в помещении была приближена к боевой. Безостановочно туда-обратно сновали санитары, за тонкой бумажной перегородкой кто-то жалобно стонал. Разве мог он, жалкий мелочник, добивающийся возвращения своего грошового имущества, претендовать на особое внимание, когда ежесекундно решается вопрос жизни и смерти?

— Опять драка на площади, — спокойно пояснила дежурная длинную вереницу окровавленных носилок, раскрыла потрепанную тетрадь. — Как фамилия вашего знакомого?

Оп-па, а фамилию-то он забыл! Попытаться вспомнить? Собинов? Собянин? А ведь если он назовет фамилию, станет явным, что он копался в чужих вещах...

— Петр Захарович... его зовут. Фамилию не знаю.

— Ну, друг ты мой. А может и не Петр Захарович, а, скажем, Лев Васильевич или Василий Пантелеймонович? Ты фамилию давай.

— Не знаю.

Вздохнув, дежурная принялась медленно вести пальцем по листу, вчитываясь в записи. Дойдя до определенного места, бросила на Валентина Николаевича уничтожающий взгляд и повела пальцем в обратную сторону.

— Нету у нас никакого Петра. И Захаровича, и Петровича, и Абрамыча. Не поступал. Оно, быть может, и к лучшему.

— Но мне сказали...

— Мало ли что скажут. Нет, и все.

— Все же...

— Никаких "все же". Его могли привезти, но не зарегистрировать как положено. Откачали да выставили домой. Или сразу в морг отправили, минуя нас. Нет его в наших списках. Вспомните фамилию — приходите. Возможно, найдем. Если искать будем. Все.

Валентин Николаевич вмиг превратился в неодушевленный предмет. Как стул у входа, стоящий не на проходе, но мешающий всем. Получив несколько толчков и убедившись в тщете усилий вновь привлечь к себе внимание, вышел на улицу.

Что делать? Может, завершить поиски и поехать домой, отдохнуть? Легкое утреннее недомогание переросло в тяжелую ломоту во всех суставах. Да и температура вроде бы поднялась. Не хватало еще заболеть. Впрочем, горло не саднит. Насморка нет.

Нечего себя жалеть, надо продолжить поиски. В редакции журнала "Приключения и жизнь" записывают домашние адреса всех, кто приносит свои рукописи. Надо ехать туда.

Редакция встретила Валентина Николаевича застоявшимися знакомыми запахами.

И гробовой тишиной — обеденное время, естественно переходящее в вечернее чаепитие. Ни Михаила Яковлевича, ни тем более Федора Ивановича на месте не оказалось. Больше знакомых у Валентина Николаевича не было. Остановился он на мгновение, собираясь с мыслями, как открылась массивная, обитая золотистым дерматином дверь Заместителя Главного Редактора и вышел... Неожиданная встреча!

— Вы кого-то ищете?

— Я? Нет-нет, извините.

— Тогда позвольте спросить, любезный, что вы здесь делаете?

— Я? Да так... Хотел узнать фамилию одного человека.

— Кого именно?

— Его зовут Петр Захарович. Вы с ним вчера разговаривали у входа в метро.

— Вчера? Петр Захарович? Вы что-то путаете, любезный. Павел Захарович! Веселов Павел Захарович, мой старый знакомый. Однокашник... почти. Такой лысоватый, худой, нос картошкой, портфель темно-желтый с одной застежкой — он? Он вам нужен?

— Волосы седоватые, венчиком, вьются, да?

— Точно, Пашка. Зачем он вам нужен?

— Видите ли, вчера после того, как вы расстались, у него случился сердечный приступ. Я вызывал скорую, помогал затащить его в машину...

— И, — ни грана озабоченности судьбой своего давнего знакомого, — вы интересуетесь, как у него дела? Активная жизненная позиция? Похвально, похвально. Ничего с ним страшного не произошло. Оклемался. Из реанимации его перевели в общую палату. Через недельку-другую выпишут. Так что можете спать спокойно.

Валентин Николаевич хотел сказать, что поменялся с Павлом Захаровичем портфелями, но горло перехватило от неожиданного удушья. Собеседник навис над ним зловещей черной тенью.

— Или у вас к нему иное дело?

— Нет-нет. Просто хотел навестить. Думал, ему нужна помощь...

— Не перевелись еще в мире бескорыстные люди, готовые поддержать Веселова в трудной ситуации. Можете не беспокоиться за него. Конечно, если у вас нет еще какой-нибудь причины увидеть его. А?

— Вы здесь работаете? — поспешил сменить тему разговора Валентин Николаевич. — Кто вы?

— Разрешите представиться: Натан Михайлович Кафтанов. Представитель стариннейшей русской фамилии, но... говоря откровенно, не совсем русский. Член редакционной коллегии и постоянный автор этого журнала. С кем имею честь?

— Образцов Валентин Николаевич. Пытаюсь стать автором.

5. Натан Михайлович демонстративно хмыкнул.

— Вы до метро? Пожалуй, я провожу вас, — снизошел он. — Итак, вы занимаетесь литературным творчеством.

— Я не замахиваюсь на столь ответственное занятие. Скажем, очень робко и пока безрезультатно пробую себя в фантастике.

— В фантастике? Кто вы по профессии? Физик?

— Почему — физик?

— Жизненное наблюдение. В наше время становятся фантастами в основном физики. Изредка, в порядке исключения, — психологи.

— Нет, физиком я себя не считаю, хотя инженер-физик — мое базовое гражданское образование. Скорее, меня следует относить к военным.

— А-а, распространенная болезнь. Военные сплошь и рядом причисляют себя к интеллектуалам. Кто к великим, но не понятым ученым, кто к гениальным писателям или к каким-либо еще крупным деятелям искусства. То ли от избытка энергии, то ли просто от мании величия: пришел, увидел, победил. Но чаще всего — от недостатка ума и скромности.

— Возможно, и я не страдаю избытком скромности. Сейчас на пенсии. Работаю, если можно назвать это работой, внештатным сотрудником в исполкоме. Свободного времени — уйма. Вот и пробую себя...

Глаза горели. Прикоснувшись ко лбу, Валентин Николаевич понял, что у него настоящий жар. Надо бы быстрее домой, полечиться.

— В вашем-то возрасте — и уже пенсионер? Многие в наше время и не чают дожить до тех дней, когда вместе с законной пенсией получаешь полное моральное право не работать. Похвально, похвально. И как, довольны вы своей жизнью?

— Трудно сказать, — поспешил ответить Валентин Николаевич: не будешь же первому встречному раскрывать душу, — в целом и в общем доволен... наверное.

— Это заметно, — с многозначительной ноткой сказал Натан Михайлович. Остановившись, он достал из нагрудного кармана футляр, бережно раскрыл и водрузил на нос необычные очки. День клонился к закату, небо заволокли темные облака, и видимость была не очень. Валентину Николаевичу показалось, что стекла очков были необычно толстыми и отливали желто-розовым цветом.

Возникла продолжительная пауза.

— А вы кто по профессии? — спросил Валентин Николаевич, ежась. Натан Михайлович, казалось, прожигал его своим пристальным взглядом.

— Профессий, должен признать, у меня целый букет. В отличие от вас, любезный, я не спешил приобрести финансовую независимость от родителей. Армия мне также не грозила. Посему приобрел несколько дипломов об окончании высших учебных заведений. Довольно престижных, должен сказать. Вначале — гуманитарных. Однако когда подслушал разговор весьма уважаемых мною преподавателей о том, что когда они пишут в характеристике "человек гуманитарного склада ума", то подразумевают "дурак дураком, но старается", экстерном закончил и технический вуз. Ныне я кандидат психологических, исторических и экономических наук. На днях буду защищать докторскую по политологии. Занимаюсь психоаналитикой, уфологией, эзотерикой... в общем, всем, что интересно. Такой вот многостаночник. Но, признаюсь, не стахановец. Никогда им не был и не буду. Работа не должна высасывать последние жизненные силы, приносить не только деньги, но и уважение и радость.

— Всю жизнь мечтал заниматься тем, что радует...