2036-2040. Управляемый хаос

Раджеш Кумар, 34 года, руководит группой из 50 разработчиков. Компания делает софт для индийских логистических сетей. Ни одного западного клиента, ни одного контракта не в рупиях.

— Мой отец работал на аутсорс, — рассказывает Раджеш, разливая чай с кардамоном. — Писал код для страховой компании из Огайо, получал доллары, радовался, пока его заказчик не обанкротился в 2034. Доллары на счету превратились в цифры, которые нельзя было потратить, потому что банки заморозили корреспондентские счета.

Раджеш пошел другим путем. Его компания работает исключительно на внутренний рынок и использует цифровую рупию, токенизированную валюту, эмиссия которой привязана (по крайней мере, официально) к выработке электроэнергии и объему налоговых поступлений.

— Я не знаю, как все это реально устроено, — признается он. — Но я знаю, что могу заплатить сотрудникам, а они могут купить еду и оплатить коммуналку.

Баланс компании составляет около 850 тысяч цифровых рупий. Раджеш показывает приложение: сумма, график расходов, опция переводов внутри страны. Опции "международный перевод" нет.

— Хочу отправить дочку учиться в Бостон, — говорит он. — Там есть соглашение с нашим банком, можно провести платеж, но комиссия 8% и требуется подтверждение от налоговой по каждому переводу.

Раджеш не считает себя богатым в старом смысле слова. У него хорошая квартира, электромобиль Tata, дети учатся в частной школе. Но вывезти капитал за пределы индийской экосистемы ему практически невозможно.

— Иногда я думаю, что я просто хорошо оплачиваемый заложник, — усмехается он. — Но потом вспоминаю отца, который так и не смог получить свои доллары из американского банка, и понимаю: моя цифровая рупия работает лучше.

Демократическая республика Конго. Дорога от аэропорта Луано до Колвези занимает три часа, если не застрять в колонне грузовиков с рудой. Красная пыль покрывает все: деревья, дома, лица.

Жан-Пьер Мбемба встречает меня в офисе на территории промышленной базы. Кондиционер работает от дизель-генератора, электричество в городе дают по шесть часов в сутки. На стене фотографии с китайскими партнерами и цветной глянцевый лист с иероглифами в рамочке, похоже, благодарность.

В 2010-х Мбемба работал геологом в международной компании. В 2020-х, когда западные инвесторы начали уходить из Конго, он переквалифицировался в подрядчика. Сейчас его компания обслуживает логистику для китайского горнодобывающего предприятия.

— Мы обеспечиваем питание рабочих, вывоз породы, запчасти для грузовиков, — перечисляет он. — Китайцы платят юанями. Часть — на счет в Замбии, часть — напрямую техникой и расходниками.

Мбемба показывает склад: мешки с рисом, ящики с медикаментами, стеллажи с запчастями.

— Вот моя валюта, — говорит он. — Мне не нужны доллары, чтобы купить рис для рабочих — рис местный. Мне не нужны доллары, чтобы заплатить механику — механик возьмет запчастями или рисом.

Сложности начинаются, когда Мбемба пытается выйти за пределы замкнутого круга. Несколько месяцев назад он хотел перевести часть средств на счет в Дубае, хотел купить квартиру старшему сыну. Банк в Замбии заблокировал перевод, сославшись на пункт мелким шрифтом в клиентском договоре.

— Я тогда понял, что свои деньги могу потратить только здесь, — говорит Мбемба. — Если я хочу выйти в большой мир, я должен продавать что-то большое. Кобальт, например. Но кобальт принадлежит китайской компании по контракту, — он задумывается. — Раньше я считал, что главное — заработать. Теперь понимаю, главное — иметь возможность потратить там, где хочешь. У меня этой возможности нет.

В кафе на набережной Дейры в Дубае я встречаю трейдера, который представляется просто Ахмедом. Он работает с товарными потоками между Восточной Африкой, Индией и Заливом.

— Доллар никуда не делся как расчетная единица, — объясняет он, помешивая чай. — Мы все еще думаем в долларах, потому что привыкли. Но расчеты теперь стали сложнее. Вчера я сводил бразильца с соей и египтянина с фосфатами, бразилец хотел юани, потому что у него контракт с китайцами, а египтянин хотел дирхамы, потому что надо расплатиться здесь. Я взял комиссию в юанях и тут же конвертировал в дирхамы через обменник в Наифе. Потерял 3% на конвертации, но это нормально.

Спрашиваю про брик.

— Брик — это политический проект, — отмахивается Ахмед. — Им платят зарплату чиновникам. Для реальной торговли нужны или юани, или товар, или дирхамы.

Распад единой платежной системы постепенно завершается. Новые богатые — уже не спекулянты-миллионеры. Это фермеры, у которых есть земля и контракт с Китаем. Программисты, работающие на замкнутые национальные экосистемы. Подрядчики, обеспечивающие логистику. Их богатство реально, но оно привязано к конкретному рынку сбыта, конкретному покупателю, конкретной цепочке поставок.

Хуан Карлос Мендес вкладывает выручку в склад удобрений на год вперед. Жан-Пьер Мбемба строит школу в Колвези, не из альтруизма, а как инвестицию. Раджеш Кумар покупает вторую квартиру в Бангалоре.

— Когда я должен был банку, я боялся, что у меня отберут землю, — говорит Мендес на прощание. — Теперь я боюсь, что китайцы найдут другого поставщика. Или что урожай сгниет из-за забастовки в Росарио. Или что правительство введет новый экспортный налог. Страх никуда не делся, просто он стал другим.

В этом, наверное, главный итог — мир не перевернулся, но стал более фрагментированным, более зависимым от физической логистики и менее предсказуемым. Старые элиты потеряли часть активов, новые пока не научились эти активы защищать ни от политических рисков, ни от инфраструктурных сбоев.

Доллар как символ глобального мира ушел в прошлое. Что пришло ему на смену — пока не понимает никто.

Когда в 2025 году Пекин объявил график поэтапного сокращения угольной генерации, мало кто верил, что Внутренняя Монголия, угольное сердце страны, сможет пройти этот путь без социальных потрясений. Сегодня, стоя на краю солнечного поля, где десять лет назад дымили трубы, я могу констатировать, что переход состоялся. Но выглядит он не совсем так, как рисовали активисты-экологи в 2020-х.

Плато Ордос на высоте 1300 метров. Ветер несет пыль, как и тысячу лет назад, но теперь над степью поднимаются не дымовые трубы, а стройные мачты ЛЭП и белые купола защитных кожухов подстанций. Площадку бывшей угольной ГРЭС "Шэньхуа-2" сегодня занимают солнечные панели и крупнейший в регионе накопительный парк.

Ордосская солнечная электростанция была введена в три этапа с 2029 по 2032 год. Максимальная мощность — 520 МВт. Это не рекордный показатель по меркам Синьцзяна или Цинхая, где строят гигаваттные кластеры, уникальность Ордоса в другом — это первый в Северном Китае энергоузел, где ВИЭ, атом и накопители работают в едином автоматическом контуре.

Главное здание на площадке — ангарный комплекс проточных накопителей.

Рассказывает Ли Вэйго, главный инженер эксплуатации:

— Проточные батареи — это скучно, они просто работают. Ресурс — 25 лет, деградация минимальная, пожароопасность нулевая. Стоимость запасаемого киловатт-часа на уровне гидроаккумуляции, но без привязки к рельефу.

Накопители заряжаются днем от солнца и отдают ток с 18:00 до 23:00, покрывая вечерний пик потребления агломерации Ордос-Баотоу. Это позволяет разгрузить атомные блоки, не маневрировать их мощностью.

В промышленной зоне Баотоу работают шесть малых ядерных реакторов суммарной мощностью 1 ГВт. Помимо электроэнергии, они дают тепло для жилых домов.

Говорит Чэнь Юнцзе, директор атомного кластера Баотоу:

— Мы не конкуренты солнцу. Солнце дает дешевую энергию днем, мы даем стабильную мощность 24/7 плюс тепло.

Зимой 2036-2037 доля атомной генерации в энергобалансе региона впервые превысила долю угольной (47% против 41%). Оставшиеся 12% пришлись на солнце и ветер.

Угольная шахта, которую мы посетили, на первый взгляд, работает. Но это только на первый взгляд, почти все здесь законсервировано. Все еще работает откачка метана, его сжигают в газопоршневых установках, получают 8 МВт электричества.

Рассказывает Го Цзяньго, бывший проходчик, ныне оператор газопоршневой установки:

— Я впервые спустился в шахту в 2005, в 19 лет. Думал, там и умру. В 2028 нам сказали: шахта будет закрыта через семь лет, идите учиться. Я пошел на курсы газового оборудования, сейчас сижу в чистом зале, смотрю на мониторы, денег получаю столько же. Дочь говорит: папа, наконец-то ты стал похож на человека, а не на крота.

По данным муниципального департамента труда, из 12 тысяч работников угольной отрасли пикового 2015 года сегодня в регионе осталось около 1800. Остальные вышли на пенсию по льготному стажу или переквалифицировались. Социальной катастрофы удалось избежать благодаря тому, что процесс занял более пятнадцати лет и сопровождался созданием новых рабочих мест в смежных отраслях.

Цены на киловатт-час сейчас такие (с учетом амортизации оборудования и других косвенных затрат): уголь — 0.68 юаня, солнце — 0.49, атом — 0.45 (втрое дороже, чем в России, из-за более высоких требований к безопасности), ветер — 0.44. Рыночный комитет утвердил в прошлом году правило: угольная генерация допускается к торгам только при условии, что электростанция имеет подтвержденный план полной рекультивации земель и 100%-ную оплату углеродного следа в течение всего жизненного цикла. Это вдвое подняло цену на угольную генерацию и сделало уголь неконкурентоспособным в ценовых заявках.

Энергетический переход в Китае не был революцией. Это была растянутая на два десятилетия инженерная задача. Уголь проиграл не потому, что его запретили, а потому, что он перестал окупаться.

Когда в 2033 году испанские консерваторы проиграли выборы из-за компрометирующего видео, мы сочли это нелепым единичным случаем. Когда в 2034 Бразилия утонула в перекрестных обвинениях в дипфейках, мы списали это на местную политическую культуру. Мы ошибались, это была не череда инцидентов. Это была эволюция технологии.

Американские выборы 2036 года стали моментом, когда эволюция перешла в новую стадию. Мы можем восстановить хронику того, что произошло, хотя сам термин "восстановить" звучит издевательски — каждый факт можно оспорить.

Америка постепенно выползала из кризиса двоевластия. Компромиссная временная администрация Клобушар-Хоган, неконституционная, но утвержденная референдумом 2034 года, должна была передать власть законно избранному президенту. Казалось, худшее позади.

Кампания началась с тремя кандидатами: демократ Марк Уорнер, республиканка Кэти Бойд, независимый Сэмюэл Чен. Первые три месяца все шло как обычно: митинги, интервью, стандартная предвыборная рутина.

В июле штаб Бойд опубликовал запись разговора Уорнера с финансистами, Уорнер назвал запись подделкой. Две экспертизы дали противоположные заключения.

В августе штаб Уорнера опубликовал записи совещаний штаба Бойд, Бойд назвала их подделкой. Эксперты подтвердили, что это подделка, и одновременно подтвердили, что это не подделка — одни и те же эксперты в одно и то же время, но в разных СМИ.

В сентябре независимый кандидат Чен предложил соперникам соглашение о неиспользовании синтетических медиаматериалов. Все согласились. Через неделю Чен опубликовал переписку советников Уорнера, обсуждающих, как это соглашение обойти. Уорнер обвинил Чена в создании фальшивок, Чен предъявил метаданные. Одни избиратели поверили Чену, другие — Уорнеру, третьи перестали следить за новостями.

15 октября Кэти Бойд выступала на митинге в Филадельфии, трансляцию вели шесть каналов. Через несколько минут речи начали расходиться, каждая версия Бойд говорила что-то свое. Федеральная комиссия по связи вскоре установила, что именно произошло, три раза — одновременно были опубликованы три версии, несовместимые одна с другой.

Выборы прошли 4 ноября.

В Джорджии местная комиссия получила три разных видео с подсчетом голосов на одном участке. На каждом видео одни и те же люди считали бюллетени и получали совершенно разные результаты. Какое из них подлинное? Комиссия запросила оригиналы, ей прислали еще два видео.

В Аризоне Кэти Хоббс отказалась утверждать итоги, она заявила:

— Я не могу подтвердить подлинность записей с половины участков. Я не могу даже подтвердить, что записи, которые я смотрю сейчас — это те записи, которые были сделаны в день выборов.

В итоге ни один штат не направил в Конгресс утвержденных итогов. В ряде случаев (возможно, в большинстве) штаты воспользовались дипфейками как предлогом, потому что восстанавливать сильную федеральную власть было не в их интересах. Как бы то ни было, коллегия выборщиков не собралась.

20 января истек срок полномочий Клобушар и Хогана, нового президента не было. Исполнительную власть принял временный триумвират в составе министра финансов Элизабет Хартли, председателя ФРС Марка Карни младшего и министра обороны Томаса Вестморленда III. Как это случилось и почему именно они — никто не спрашивал, народ был рад, что кто-то согласился поуправлять страной, и это единый центр власти, а не два непримиримых врага. Триумвират объявил, что будет обеспечивать исполнительную власть до проведения верифицируемых выборов.

В марте 2037 в сеть попало видео, где Филипп Бонне, кандидат в президенты Франции, в частном разговоре с советником обсуждает планы "отменить бесплатную медицину для мигрантов" и "ввести этнические квоты". Для французской политики, где риторика такого рода табуирована, видео стало бомбой.

Бонне немедленно объявил видео подделкой. Он публично поклялся на библии в прямом эфире, его штаб предоставил алиби — в момент, который был указан в метаданных, он находился на публичной встрече с фермерами в Нормандии, эту встречу подтверждали двести человек. Тем не менее, через две недели рейтинг Бонне упал с 28% до 11%, он снял кандидатуру. Жан-Люк Дюваль набрал 52% голосов и стал следующим президентом.

В октябре 2037 в интернете появились материалы расследования, доказывающие, что видео с Бонне было сгенерировано нейросетью и оплачено штабом Дюваля. Дюваль назвал утечку провокацией и российско-китайским вмешательством, последнее, скорее всего, было правдой, как и представленные доказательства.

Сейчас в Германии оппозиция оспаривает результаты выборов в земле Бавария, тоже из-за дипфейков.

Социологический опрос, проведенный в ноябре в странах ЕС и США, показал, что 71% респондентов согласны с утверждением "невозможно понять, говорит ли политик то, что он говорит на самом деле".

С формальной точки зрения демократические институты продолжают существовать, заседают парламенты, проводятся выборы — в тех странах, которым еще не надоело. Но связь между процедурами и результатом исчезла. Граждане не могут сделать информированный выбор, потому что не могут установить:

— подлинность высказываний кандидатов;

— подлинность компрометирующих материалов;

— подлинность самих кандидатов в удаленных выступлениях;

— подлинность итогов голосования.