В 1965 г. советский журнал «Народы Азии и Африки» опубликовал тезисы французских историков-марксистов — африканиста Ж. Сюрэ-Каналя и теоретика М. Годелье, а также ответные тезисы В. В. Струве. Эта публикация фактически послужила отправной точкой дискуссии в нашей науке. Спор развивался в двух направлениях: с одной стороны, было предпринято углубленное изучение работ классиков марксизма-ленинизма с целью доказать, что К. Маркс, Ф. Энгельс и В. И. Ленин последовательно придерживались концепции «азиатского способа производства». Попытки эти следует признать неудачными. Как уже отмечалось, в поздних работах К. Маркса и Ф. Энгельса «азиатский способ производства» не упоминается, а ведь к числу этих работ относится и основной труд по интересующему нас вопросу — «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельса, написанный на основе черновых материалов К. Маркса.
С другой стороны, многие авторы, подвергая критике концепцию рабовладельческого общества на древнем Востоке, предлагали свои собственные модели, приводя для их подкрепления факты из тех конкретных областей истории, которыми они занимались, и не всегда учитывая материалы других регионов. Некоторые из выступавших, к сожалению, иной раз пользовались и сведениями из вторых и третьих рук.
Перечислить здесь все высказывавшиеся в ходе дискуссии концепции и доводы невозможно. Остановимся лишь на важнейших и наиболее типичных.
Прежде всего следует отметить концепцию азиатского способа производства как особой формации, существовавшей параллельно рабовладельческой формации. Это особый путь развития, предопределенный особыми географическими условиями, и прежде всего потребностью в искусственном орошении. Отсюда вытекает централизованная власть деспотического характера. Отсюда же — длительное сохранение общины, которая подвергается эксплуатации. Частная земельная собственность в таком обществе не возникает. При этом предполагается, что азиатский способ производства на Востоке существует «извечно» (очевидно, со времени распада первобытнообщинного строя?).
Сторонником этой точки зрения был E. С. Варга («Очерки по проблемам политэкономии капитализма». М., 1964). В. В. Струве (хотя и с известными оговорками) в упомянутых выше тезисах допускал ее правомерность для раннего периода древности.
Предлагались и более сложные построения. Л. С. Васильев и И. А. Стучевский («Три модели возникновения и эволюции докапиталистических обществ». — Вопросы истории. 1966, № 6) выдвинули свою концепцию «вторичной» формации, т. е. единой формации, лежащей между первобытнообщинным строем и капитализмом. По мнению этих авторов, общество, выходя из первобытнообщинного строя, может пойти по одному из трех практически равноправных путей — рабовладельческому, феодальному или азиатскому (представляющему собой сочетание двух первых). Конкретный путь определяется не уровнем развития производительных сил (он во всех случаях примерно одинаков), а формой общины, которая, в свою очередь, определяется прежде всего природными условиями.
Сходная точка зрения выражена в ряде работ выдающегося советского историка и филолога Г. А. Меликишвили («К вопросу о характере древнейших классовых обществ». — Вопросы истории. 1966, № 11; «Характер социально-экономического строя на древнем Востоке (Опыт стадиально-типологической классификации классовых обществ)». — Народы Азии и Африки. 1972, № 4; «Некоторые аспекты вопроса о социально-экономическом строе древних ближневосточных обществ». — Вестник древней истории. 1975, № 2). По мнению Г. А. Меликишвили, магистральным путём развития докапиталистического классового общества является феодализм. Рабовладельческий строй возникает лишь как исключение — (Финикия, Греция, Рим) и завершается возвратом на магистральный путь, т. е. к феодализму. На ранних стадиях развития классового общества может возникать и азиатский способ производства который Г. А. Меликишвили определяет как комплекс «протофеодальных» способов эксплуатации.
Точка зрения, разрабатываемая Г. А. Меликишвили, хотя и отлична от принятой в настоящей. книге, но в то же время во многом близка к ней. В сущности, мы, как и Г. А. Меликишвили, признаем наличие разного развития в пределах древ него общества, хотя мы более стремимся подчеркнуть черты общности и поэтому говорим лишь о путях развития одного способа производства в эпоху древности, а Г. А. Меликишвили выдвигает на первый план черты — различия и соответственно говорит о различных господствующих укладах производства… С другой стороны, Г. А. Меликишвили более чем мы, подчёркивает сходство между способами производства в древности и в средневековье; нам же представляется более существенным их различие; при этом, однако, вряд ли кто-либо может оспаривать тот факт, что общество древнее менее отличается от общества средневекового (и что скачок между ними не так отчетлив), чем оба они вместе отличаются от капитализма, от которого феодализм отделен более резким революционным скачком (Различные типы древних обществ несводимы просто к путям развития одного и того же рабовладельческого способа производства также, например. и для одного из авторов настоящей книги — Г. Г. Гиоргадзе, ученика Г. А. Меликишвили, а также для ряда других советских историков.).
Слишком упрощенной представляется нам картина, рисуемая В. П. Илюшечкиным («Систима внеэкономического принуждения и проблема второй основной стадии общественной эволюции». М., 1970; «Системы и структуры добуржуазной частнособственнической эксплуатации». М., 1980 г.). Автор подробно и глубоко изучает формы эксплуатации, засвидетельствованные в самых разнообразных обществах древности и средневековья, и заключает, что число возможных способов эксплуатации. ограниченно, и применение же тех или других из них зависит от ряда неодинаковых конкретно-исторических условий, и ни одна форма не является свойственной только древности или только средневековью. Из этого В. П. Илюшечкин делает вывод, что все докапиталистические классовый общества образуют одну формацию — «добуржуазную», или «вторую стадию общественной эволюции». Но при этом автор почти не рассматривает формы собственности на средства производства — на землю в первую очередь; между тем только сочетание формы собственности на средства производства с формой эксплуатации определяет господствующий способ производства и его место в историческом процессе. Совершенно в стороне оставляет автор и подчиненное поступательному движению социально-экономической истории развитии идей. Идеи, как известно, «становятся материальной силой, когда они овладевают сознанием масс», но характер идейного строя эпохи древности совершенно не сходен с тем, который был свойствен средневековью, и соответственно различны и побудительные силы массового поведения. Отметим, наконец, что в ходе дискуссии постулировались (без достаточно убедительной аргументации) и новые общественные формации, до сих нор неизвестные.
Различные участники дискуссии по-разному трактуют характер, роль и значение таких основных для теории исторического материализма категорий, как собственность на средства производства и особенно на землю, как характер эксплуатации — экономический (через рынок, где рабочая сила превращается в товар) и внеэкономический (путем принуждения), как соотношение того и другого социально-экономического фактора, т. е. формы собственности и формы эксплуатации (эксплуатация лиц, лишенных собственности на средства производства или не лишенных её). С пашен точки зрения, собственность как классовое отношение между людьми не должна смешиваться с пользованием или с владением как простым физическим обладанием, без полной возможности распоряжаться объектом в своих интересах и по своей воле. Мы придерживаемся той точки зрения, что характер общества определяется способом производства, вызванным к жизни достигнутым людьми уровнем развития производительных сил и выражающимся (на уровне социальном) в характере собственности, диктующем и характер эксплуатации, и классовый состав общества.
Не вдаваясь далее в подробное изложение взглядов и доводов оппонентов рабовладельческой формации на древнем Востоке, мы ограничились здесь указанием лишь на основные направления в дискуссии. Желающих более детально ознакомиться с ее ходом отсылаем к книге В. Н. Никифорова «Восток и всемирная история» (М., 1975). Эта работа содержит обстоятельный и в целом хорошо аргументированный разбор всех высказывавшихся в ходе дискуссии точек зрения, а также обширную библиографию.
В последние годы накал дискуссии ослаб. Основная ее польза заключалась в том, что многие ее участники (а также и те историки, которые не принимали в ней прямого участия) подвергли тщательной и всесторонней проверке систему аргументации, лежащей в основе применяемых ими исторических построений, и сделали в ряде случаев необходимые уточнения. Но нельзя считать, что все теоретические вопросы истории древнего мира уже решены. Некоторая незавершенность связана прежде всего с неравномерностью источников по различным периодам и странам в смысле их количества и качества и с неравномерной разработанностью соответствующих отрезков истории. Наибольшее обилие документальных данных для всего периода древности от самого начала классовой цивилизации до начала средневековой эпохи в настоящее время поставляет историку Ближний Восток.
Мы должны особенно отметить, что до сих пор остается неясным соотношение поздней и ранней древности: являются ли ранняя древность, поздняя древность, раннее средневековье и позднее средневековье четырьмя таксономически равноправными ступенями развития единой докапиталистической классовой формации; или существуют две разные последовательные формации, древняя и средневековая, членящиеся каждая на раннюю и позднюю ступень (как это принято редакционной коллегией в этой книге); или, наконец, нужно считать раннюю древность, позднюю древность и средневековье тремя равноправными докапиталистическими формациями. Здесь-то мы и подходим к важной теоретической трудности, к известной неясности в наших построениях: мы еще не умеем ни проследить социально-психологический механизм перехода от одной формации к другой, ни установить, происходит ли в том или ином случае именно формационный или менее важный переход.
В годы после второй мировой войны на Западе вновь появился интерес к социально-экономической истории. Здесь особенно следует указать на французскую школу историков (Ф. Бродель, Ле Руа Ладюрп и др.), пытающуюся проводить комплексные исследования исторических факторов, включая экологию, социальные структуры и социально-психологические факторы; но, к сожалению, в поле зрения этой историографической школы древний мир до сих пор входил недостаточно. Существенно также, что во второй половине XX в. западная историография, в том числе в США, наконец пришла к необходимости различать единообразные этапы в ходе развития человеческого общества в целом. Наибольшим распространением пользуется разделение обществ, расположенных по ходу исторического процесса, на типологически «традиционные» (подразделяемые на «догородские» и «городские») и «индустриальные». Такой принцип разделения хотя и не лишен основания («традиционные» общества западных историков во многом сходны со «вторичной стадией общественно-экономического развития» В. П. Илюшечкина и некоторых других советских историков), по явно недостаточен: он игнорирует причинно-следственные связи и движущие силы развития и затрагивает лишь некоторые самые общие черты процесса; не полностью объясняя даже «общее», он не дает никакого ключа к объяснению «особенного».
Следует отметить ещё одно обстоятельство.
К последней четверти XX в. всем исследователям древнего мира, как у нас, так и за рубежом, стало ясно, что ни история феодальной Европы, на которую ориентировались историки XIX — начала XX в., ни история античной цивилизации Греции и Рима, которая в 30—50-х годах чуть было не стала в нашей науке эталоном для изучения всей древности, не могут служить мерилом для оценки развития всего древнего мира. Пытаясь расширить наш исторический кругозор в ходе изучения всех древних обществ, мы старались отдать должное своеобразию развития каждой отдельной цивилизации. Но вполне убедительной интерпретации древней истории каждой страны препятствуют лакуны в наших сведениях, и для получения цельной картины, как всегда в таких случаях, науке приходится прибегать к экстраполяции данных, полученных в других областях, на «белые пятна» неисследованного параллельного развития. Естественно, что эталонными данными для ряда авторов нашей книги послужили, между прочим, и обширные исторические сведения, добытые исследователями древнего Ближнего Востока. На последующих этапах развития исторической науки, надо полагать, нужды в такой экстраполяции не будет, так как степень исследованности древних обществ Индии, Китая, Средней Азии, Ирана, Египта, других стран Африки и т. п. не будет уступать уровню изученности Ближнего Востока, Греции и Рима.
Проблема источников по истории Древнего мира
Источники по истории древнего мира очень многочисленны — от некоторых периодов их дошло даже больше, чем от иных, гораздо более близких к нам эпох. Однако источники эти неполны, и это создает для объективного изучения древней истории весьма значительные трудности.
Так, история древней Месопотамии от начала III тысячелетия до н. э. и вплоть до смены эр (I в. до н. э. — I в. н. э.) представлена подлинными текстами того времени, написанными на плитках (табличках) и других предметах из глины, а также на камне и металле особым сложным, так называемым словесно-слоговым письмом — клинописью. Число памятников клинописи огромно — десятки и сотни тысяч, и ежегодно их становится все больше по мере все новых и новых раскопок. Однако было бы ошибочно думать, что они дают вполне достаточное и ясное представление о древнемесопотамском обществе, его жизни и событиях его истории. Если это царские надписи, то в них содержатся восхваления богов и царя, а также сообщается о построении царем храмов и (гораздо реже) других сооружений; надписи хеттских, ассирийских и урартских царей рассказывают — но очень односторонне, хвастливо и претенциозно — об их военных победах (о поражениях, конечно, умалчивается). Если это сборники законов, то они весьма неполны по охвату регулируемых ими общественных отношений и в большинстве случаев плохо сохранились (притом далеко не от всех периодов истории и не из всех стран). Если это религиозно-литературные тексты, то они по большой части тоже сохранились во фрагментах, плохо датируются и к тому же дают представление главным образом об официальной идеологии; редко из них можно извлечь сведения о реальной жизни и взглядах населения. Если это административно-экономические тексты (а они составляют громадное большинство клинописных памятников), то они происходят почти исключительно из казенных хозяйств или из хозяйств государственных служащих, купцов и т. д. и поэтому дают одностороннюю картину общества — недаром историки долгое время верили, что в Месопотамии III тысячелетия до н. э. вообще ничего, кроме казенных храмовых хозяйств, не существовало. Если это документы частных юридических сделок, то они появляются только в сравнительно редкие времена, когда общественные отношения менялись и население по разным причинам не могло довольствоваться устными сделками, заключавшимися на основании обычного права.
