Если столь недавним происхождением отличалась высшая светская знать предреволюционной эпохи, то не приходится удивляться тому, что низшие ряды дворянского сословия являлись еще более открытыми. Практически дворянином в Англии той поры считался тот, кто мог вести образ жизни, «приличествующий» дворянину.
К тому же при Якове I продажа дворянских титулов практиковалась столь широко, что существовала официальная такса на каждый из дворянских титулов. Итак, одной из особенностей английского дворянства являлась его «открытость» для наиболее преуспевших в накопительстве «простолюдинов» (об этом свидетельствует и сама возможность смешанных браков наследников знатных родов с наследниками денежных мешков[3]).
Вторая особенность этого дворянства состояла в его сугубом «прагматизме» во всем, что касалось возможностей увеличить свои доходы. Так, среди пайщиков основателей Ост-Индской компании мы находим 15 герцогов и графов, 13 графинь и других титулованных дам, 82 кавалера различных орденов. Если подобную свободу от сословных предрассудков по отношению к источникам доходов проявляла титулованная знать, то низшие слои дворянства в этом отношении практически не отличались от представителей третьего сословия. Эта специфика дворянского этоса отразилась в наличии обширного слоя так называемого «нового дворянства». Деление английского дворянства на «новое» и «старое» отражало различия не только в этике, но и, что более важно, в социально-экономическом облике соответствующих слоев.
Дело в том, что по источникам дохода «новое дворянство» не противостояло буржуазии (как это было характерно для «старого дворянства»)» а было чрезвычайно близким к ней. Иными словами, понятия новое и старое дворянство обозначали слои дворянства, в первом случае тесно связанные с капиталистическим укладом хозяйства, а во втором — представлявшие отжившие феодальные общественные отношения.
Хотя основой социального статуса нового дворянина оставалось землевладение, доставлявшее ему земельную ренту, последняя сплошь и рядом дополнялась в его доходах капиталистической прибылью. Этот дворянин мог выступать арендатором земли, ведущим на ней капиталистически поставленное хозяйство, но он также — промышленник, коммерсант, судовладелец, человек свободных профессий — нотариус и землемер, адвокат или врач, служилый человек в одной из королевских канцелярий. И во всех сферах своей деятельности он выступал проводником новых экономических отношений. Для завершения его облика следует отметить, что как лорд манора новый дворянин был беспощадным к традиционным держателям, всеми средствами выживающим их с земли. Им он явно предпочитал крупных арендаторов. В свою очередь, он не брезговал и держаниями по «копии» в соседних манорах, если только они обещали прибыль. Он разводил стада овец и молочных коров, доставлял не только в Лондон, но и за море шерсть, сыр, мясо и масло. Ситуацию эту метко охарактеризовал современный событиям наблюдатель Оглендер: «Для простого сельского джентльмена нет возможности когда-либо разбогатеть. Для этого он должен иметь какое-нибудь другое «призвание»»[4].
Столь же сложным был облик английской буржуазии предреволюционной эпохи. Деление ее на крупную (торгово-финансовую), среднюю (предпринимательскую) и, наконец, мелкую олицетворяло в конечном счете их позицию в нараставшем сопротивлении абсолютизму Стюартов. Крупные торгово-финансовые воротилы — прежде всего Лондона — были тесно связаны с королевским двором» Выступая в роли его ростовщиков и откупщиков (пошлин и налогов), они являлись основными получателями патентов на монополию (исключительное право) торговли в той или иной части света, равно как и внутри страны. Естественно, что этот слой буржуазии весьма напоминал патрициат в средневековых городах и вел аналогичную консервативно-соглашательскую политику по отношению к властям предержащим.
К средним предпринимательским элементам буржуазии, помимо промышленников, принадлежали и крупные арендаторы. Оттесненные системой монополии от выгод заморской и внутренней торговли, ограниченные в своей деятельности сохранявшим свою силу регламентом корпоративных городов, эти слои, естественно, чаще всего находились в оппозиции к крайним домогательствам короны.
Наконец, слой мелкой буржуазии, включавший мелких торговцев и ремесленный люд, чаще всего становился жертвой торговых кризисов, вызванных «экономической политикой» Стюартов, — дороговизны жизненных средств, отсутствия занятости и т. п. Естественно, что зревшее в недрах этого слоя социальное недовольство зачастую выливалось в формы открытого протеста — городские волнения и бунты.
По-новому в рассматриваемой перспективе предстает и класс крестьянства. С одной стороны, его теснил слой капиталистических арендаторов, сложившийся в английской деревне к концу XVI в. Так, одним из немаловажных моментов, предрешивших исход борьбы за землю в английской деревне, была сравнительно ранняя и глубокая дифференциация крестьянства, которая по мере генезиса капитализма постепенно превращалась из имущественной в социальноклассовую[5].
Среди трех обычно встречающихся в эту эпоху прослоек крестьянства — держателей крупных, средних, мелких и мельчайших наделов — особенно велик был удельный вес последней прослойки[6]. Естественно, что подобная внутриклассовая структура английского крестьянства не оставляла места для былой внутриобщинной солидарности и резко ослабляла его позиции перед лицом произвола лендлордов. Однако эта же социальная структура английского крестьянства XVII в. оказалась весьма выгодной для капиталистических форм производства не только в земледелии, но и в промышленности.
С одной стороны, только наличие в деревне огромной массы фактически обезземеленных крестьян может объяснить широкое распространение там не только крупной, рассчитанной на применение наемного труда аренды, но и рассеянной мануфактуры, капиталистической работы на дому[7]. С другой стороны, только возможность найти в деревне заработок на стороне может объяснить, каким образом вся эта масса полупролетаризованных крестьян могла столь упрямо цепляться за свои крохотные наделы (а то и за одни лишь деревенские хижины), предпочитая горький удел «люмпен-земледельца» прозябанию в городах.
Это обстоятельство объясняет нам видимый парадокс: с одной стороны, начиная с последней трети XV в. мы сталкиваемся с несмолкающими жалобами на исчезновение крестьян, непрерывное сокращение их численности; с другой — английская деревня, поскольку она сохранилась (т. е. не была стерта с лица земли огораживаниями), все время полна мелких и мельчайших держателей. Иными словами, видимая непрерывность скрывает от нас действительный перерыв, глубочайший сдвиг в политико-экономическом облике крестьян. Вместо ведущих самостоятельное хозяйство, имущественно независимых йоменов деревню все больше заполняют коттеры — наемные рабочие с мелкими наделами или вовсе безнадельные (отсюда их название).
Однако прежде, чем покинуть пределы деревни, мы должны остановиться еще на одном сельском классе, сложившемся в процессе генезиса капитализма, — речь идет о классе капиталистических фермеров. Три фактора превратили Англию в страну классического фермерства: 1) наличие общенационального сельскохозяйственного рынка; 2) наличие дешевой и легкодоступной рабочей силы; 3) сравнительно выгодные условия аренды благодаря тенденции к застыванию арендаторских рент (арендные договоры нередко заключались сроком на 99 лет) в условиях непрерывного роста цен на сельскохозяйственные продукты[8]. Социальные прослойки, из рядов которых чаще всего рекрутировались представители рассматриваемого класса, были в общем и целом те же, что участвовали в генезисе «нового дворянства». Отличие заключалось в том, что в среде крупных арендаторов чаще других встречались разбогатевшие йомены, с одной стороны, и предприимчивые джентльмены — с другой. Хотя какие-либо статистические данные полностью отсутствуют, но по частным наблюдениям можно заключить, что именно «новым дворянам» принадлежала большая часть арендованной земли. Во всяком случае вторая половина XVI и начало XVII в. — «золотой век» предпринимательского фермерства[9].
Однако наши сведения о социально-классовой структуре английского общества в канун революции были бы неполными, если бы мы не остановились, хотя бы вкратце, на количественно растущем слое пауперов. В городе это были многочисленные поденщики, грузчики, разносчики, слуги, матросы и им подобные деклассированные элементы; в деревне — батраки без надела и бесчисленное множество бродяг и нищих, т. е. людей, лишенных источников существования в ходе аграрной революции и не нашедших приложения своему труду за пределами родной деревни.
Нетрудно заметить, что именно в рамках этого общественного слоя формировался эмоционально наиболее легко воспламеняющийся при первых же раскатах грома революции социальный материал той эпохи. Доведенных до отчаяния бродяг и нищих жестоко преследовали и при Тюдорах, и при Стюартах, отправляя их в тюрьмы, исправительные дома, на виселицы по обвинению в праздности, злостном бродяжничестве. Поистине жертвы своекорыстия имущих становились вторичными жертвами так называемого кровавого законодательства, цель которого не только оградить имущих от голода и возмущения бедняков, но и приучить вчерашних крестьян к дисциплине казарм труда по найму. Этой цели служили работные дома и «исправительные» дома (принудительного, подневольного труда).
ПУРИТАНИЗМ — ИДЕОЛОГИЯ НАЗРЕВАВШЕЙ РЕВОЛЮЦИИ
Одна из важнейших особенностей Английской буржуазной революции — своеобразие идеологической драпировки ее классовых и политических целей. Революция стала последним в европейской истории социальным движением, проходившим под знаменем борьбы приверженцев одной религиозной доктрины против приверженцев другой. Вопрос о том, почему роль «боевой теории» антифеодальной революции в Англии была призвана сыграть идеология пуританизма (т. е. кальвинизма на английской почве), неизбежно уводит к истокам английской реформации Генриха VIII. Будучи по своему характеру «королевской», английская реформация затронула канонический строй церкви в этой стране ровно настолько, насколько этого требовали интересы укрепления абсолютизма Тюдоров. Закрытие монастырей и секуляризация в пользу короны их недвижимого и движимого имущества должны были наполнить опустевшую в правление Генриха VIII казну и при помощи щедрых раздач накрепко привязать к правящей династии обширный слой владельцев бывших церковных вотчин.
Замена папского верховенства королевской супрематией расширяла базу абсолютизма, поставив под его контроль не только церковную иерархию, но также само вероучение и проповедь. Однако во всем остальном реформированная англиканская церковь на первых порах мало чем отличалась от традиционного католицизма. Хотя в правление Елизаветы I реформация была значительно углублена (появились так называемые «39 статей» англиканского вероисповедания, близкого к догматике кальвинизма, составлены новые богослужебные книги и изменены формы отправления культа), многое в церкви по-прежнему напоминало о ее католическом прошлом. Прежде всего была оставлена в неприкосновенности церковная иерархия: устройство церкви оставалось по своему принципу монархическим, с тем только отличием, что вершину этой иерархии вместо папы теперь венчал король. Не было реализовано и требование об упрощении и удешевлении церковного культа. Одним словом, строгие последователи Кальвина имели все основания считать англиканскую реформацию половинчатой и требовать ее продолжения и завершения.
Распространение пуританизма, ставшее особенно заметным в 90-е годы XVI в., объяснялось по сути не догматическими разногласиями с господствующей англиканской церковью, а главным образом тем фактом, что эта церковь, вместо того чтобы оказаться в руках самих верующих, а точнее, толстосумов среди них (или, на деле, и богатейших из них, отмеченных провиденциальной печатью предпринимательского успеха), превратилась в инструмент королевского самовластия.
Не находя выхода в официальную политику, пуританизм проявлялся не только в распространении полулегальных конгрегаций, управлявшихся избранными старейшинами — пресвитерами (из «лучших людей» общины) и приглашенными проповедниками. Уже в конце 90-х годов XVI в. в среде пуритан наметились два течения: умеренное (пресвитерианство), приверженцы которого стремились к строго централизованной церкви, основанной на принципе формальной выборности и осуществляющей строгий контроль за «образом мыслей» и поведением верующих, и радикальное (индепендентство), адепты которого выступали за автономность каждой конгрегации, являвшейся высшей инстанцией не только в вопросах отправления культа, но и в вопросах вероучения. Всякая форма принудительно-централизованного единообразия отвергалась индепендентами как «новая форма старой тирании».
Поскольку, как было отмечено, пуританизм не мог противопоставить англиканству принципиально отличного исповедания веры (кроме чисто внешних атрибутов культа: упразднения всех остатков пышного убранства в церкви и одежде священнослужителей, удаления органа, песнопений и т. п.), постольку эта форма религиозного диссента проявлялась главным образом в этике.
Как известно, Макс Вебер усмотрел в протестантской (точнее, кальвинистской) этике едва ли не решающий фактор в процессе генезиса капитализма. Продолжающаяся до сих пор дискуссия вокруг этого тезиса выявила, помимо его общеметодологической спорности, еще и чисто историческую необоснованность притязаний Вебера на универсальное объяснение генезиса капитализма. Несомненно, однако, что сформулированное в XVII в. учение о так называемом «светском призвании» верующего явилось своего рода религиозной санкцией для буржуазной этики в эпоху первоначального накопления.
Согласно пуританскому учению «спасение» верующего совершается не без его ведома и не без его участия. Никто не спасется против его желания. «Избранный» ощущает милосердие божие еще здесь, в земной жизни, преуспевание в этой жизни может служить свидетельством «спасения» в той. Отсюда следовал вывод: чем энергичнее верующий следует своему «земному призванию» — удачливо ведет хозяйство, торговлю и т. п., т. е. чем богаче он становится, — тем очевиднее свидетельство его «избранности». Отсюда такие качества пуританина, как скопидомство, презрительное отношение к бедным, упорство и Целеустремленность в достижении поставленной цели, мужество и неустрашимость. Иначе говоря, пуританизм развязывал силы индивидуума для достижения им индивидуального же блага. От общества лишь требуется невмешательство в эту войну «всех против всех». Пуританин приносит потребности своей плоти в жертву не идеальному божеству, а золотому фетишу. Он живет бедно, чтобы умереть богатым, он отрешается от внешних проявлений богатства ради богатства действительного — капиталистического накопления. Но чтобы удержать у себя деньги как капитал, он препятствует их растворению в средствах потребления. Трудолюбие, бережливость и скупость — его основные добродетели; много продавать — мало покупать — в этом его политическая экономия. Одним словом, этика пуританизма противопоставила потребляющему богатству феодалов производящее богатство буржуа.
