2041-2044. Дефицит, безработица, диптауны

— Фенологический сдвиг оказался быстрее, чем способность селекционеров выводить новые сорта, — поясняет Ли Вэй, климатолог Пекинского университета. — Сорта, созданные для климата XX века, оказались не готовы к новому ритму.

Дополнительно ситуацию усугубило ослабление летних муссонов.

Российское Черноземье, которое в предыдущие десятилетия считалось стратегическим резервом планеты, в 2040-2041 годах пережило два противоположных, но одинаково разрушительных сезона. Весной 2040 блокирующий антициклон вызвал засуху, уничтожившую значительную часть озимых. Летом 2041, напротив, смещение траектории атлантических циклонов привело к аномальным дождям в период уборки.

— Мы получили идеальный шторм, — говорит Игорь Морозов, независимый аграрный аналитик. — Вода, которая раньше стабильно доходила до нас, теперь оседает в Скандинавии. А когда она все же доходит, это происходит слишком поздно и слишком интенсивно.

По предварительным данным, сбор зерновых в России в 2041 году упал на 34% относительно среднего показателя 2030-2035 годов. Это лишило традиционных поставщиков на Ближнем Востоке и в Северной Африке доступа к важнейшему источнику калорий.

Совокупный эффект двух неурожаев уже привел к росту цен на пшеницу на 60-80% относительно уровня 2038 года. В странах Северной Африки и Ближнего Востока, исторически зависимых от импорта зерна, зафиксированы перебои с хлебом. В Египте ввели нормированную продажу муки.

Сара Чен резюмирует:

— Вопрос уже не в том, как избежать кризиса, а в том, насколько глубоким он будет и как мы перераспределим ресурсы, чтобы избежать гуманитарной катастрофы в наиболее уязвимых регионах.

Хайнц Беккер 23 года проработал на заводе Siemens в Мюльдорфе. Сейчас ему 58. Завод закрылся пять лет назад, две попытки переобучения ни к чему не привели. Месяц назад он продал квартиру за треть ее стоимости 2030 года и переехал в Румынию, там этих денег хватит дольше.

— Я не понимаю, что мне делать, — говорит он корреспонденту The Chronicle. — Раньше я знал: потерял работу — найдешь другую, не хватает денег — возьмешь кредит. А сейчас кредитов нет, работы нет, и, похоже, это навсегда.

История Беккера — портрет явления, которое экономисты окрестили "новой бедностью". В 2042 году она впервые стала правилом для существенной части населения некогда преуспевающей Европы.

— Во-первых, мы ошиблись в расчетах в энергетике, — объясняет Елена Возняк, бывший советник Европейской комиссии по энергетике, ныне профессор в Цюрихе. — Мы посчитали стоимость генерации, но не учли стоимость обеспечения надежности поставок. Солнце не светит ночью, ветер дует не всегда, чтобы это компенсировать, китайцы, русские и саудиты строят АЭС, а мы пошли другим путем, более экологичным, но и более затратным.

Результат — энергоемкие производства либо закрылись, либо переместились в другие регионы. Рабочие места исчезли.

Вторая часть картины — продовольствие. Климатические изменения XXI века перекроили сельскохозяйственную карту мира необратимо. Реакция экспортеров продовольствия предсказуема — экспортные ограничения, к 2042 они стали нормой для всех. Чтобы купить дефицитное продовольствие, мало быть платежеспособным, надо быть союзником продавца. На полках европейских супермаркетов это выглядит так: базовый набор (крупы, соя, хлеб, насекомый белок, синтетические витамины) доступен всем. Свежие фрукты, мясо, рыба, качественное масло — премиум-сегмент, по карману не каждому.

Третий фактор, окончательно добивший средний класс — дестабилизация глобальных поставок. Любой товар, в цепочке создания которого задействованы больше двух-трех стран, либо стоит вдвое дороже, либо его просто нет.

Совокупность этих факторов (энергия, еда, логистика) дала эффект, которого не было в учебниках XX века — устойчивую стагфляцию. Экономика стагнирует, но цены растут. Рабочих мест мало, но те, что есть, либо требуют высокой квалификации, либо вообще не требуют квалификации (физическая работа в аварийных службах, на складах, в утилизации). Середина провалилась.

— Мы наблюдаем окончательное разрушение формулы, на которой держалось общество потребления, — говорит социолог Марта Хельсинг из Хельсинкского университета. — Я имею в виду формулу "образование-работа-ипотека-пенсия". Образование перестало гарантировать работу, работа перестала обеспечивать ипотеку, пенсии сгорели в обанкротившихся фондах.

В Италии 40% занятых работают по краткосрочным контрактам длительностью менее трех месяцев. В Германии этот показатель ниже, всего лишь 28%. Во Франции возобновились давно забытые еженедельные протесты, но теперь их лозунг не "мы против повышения цен на топливо", а "мы не можем прокормить детей".

Почему именно сейчас заговорили о "новой бедности" как о качественно ином явлении? Бедные ведь были всегда.

— Раньше у людей был запас прочности, — объясняет Хельсинг. — Кредитные карты, помощь родителей, в крайнем случае, продажа машины или дачи. Теперь у большинства он исчерпан. Те, кто привык к временным трудностям, поняли, что это навсегда.

Экономисты спорят о терминах, социологи пытаются измерить глубину падения, политики обещают вернуть "старый добрый мир". Но на рынках в пригородах Берлина, Лиона и Милана, где пенсионеры и бывшие офисные работники покупают подержанную одежду и продукты с истекающим сроком годности, разговоры другие. Там говорят о том, что их дети, получившие высшее образование в 2030-х, работают курьерами. Там говорят, что внуки едят кашу из насекомых и не знают вкуса настоящего мяса.

2042 год не отмечен в календарях как дата великого кризиса. Банки не рухнули в один день, биржи не обвалились. Но именно в этом году, похоже, окончательно исчезло ощущение, что "трудности временны" и "завтра будет лучше". Завтра просто будет. И оно будет таким же, как сегодня.

Впервые за столетие развитые страны столкнулись с продовольственным дефицитом.

— У нас запасов на 45 суток, — говорит чиновник министерства торговли Сингапура на условиях анонимности. — Если индийцы закроют экспорт, а они уже закрывали его в прошлом году, то через два месяца мы начнем ловить крыс. Это не шутка, это математика.

Цена на рис поднялась вчетверо, но проблема сейчас не столько в цене, сколько в экспортных квотах. Одна за другой страны вводят продовольственные карточки, их так не называют и физически это не карточки, а QR-коды, но суть та же. В одних странах по карточкам распределяют только мясо и фрукты, в других — все основные продукты питания.

В России, Канаде, Аргентине, Восточном блоке ЕС аграрный сектор хорошо развит, проблем с едой нет. Здесь другая проблема — массовый приток нелегальных мигрантов, в том числе и из стран, которые недавно считались богатыми. В США Средний Запад, недавно самый отсталый, переживает расцвет, рабочие лагеря переполнены мигрантами отовсюду.

— Они получают легальный статус и паек, мы получаем рабочие руки, это сделка, — говорит фермер из Небраски. — В Мексике сейчас хуже, на севере дефицит воды, а на юге банды контролируют всё.

Канада закрыла границы, когда поток мигрантов из США достиг 200 тысяч в месяц. Теперь въезд возможен только по рабочей визе или по квотам воссоединения семей.

Население Калифорнии сократилось на 20% за счет миграции вглубь страны. Флорида и Луизиана тоже теряют население, здесь основной фактор миграции — не дефицит воды, а ураганы и наводнения.

Есть регионы, где жить становится невозможно. В Сахеле пятый год подряд засуха от Сенегала до Судана. Люди мигрируют в города и другие страны, смертность от голода и болезней растет, точных данных нет. В Бангладеш море поднялось на 25 см, затоплено 5% рисовых полей. Соленая вода проникает в грунтовые воды. Миллионы людей живут на дамбах и насыпях, перебиваясь рыболовством и гуманитарной помощью. Никто не называет эти регионы концлагерями, это просто территории, где жизнь свелась к выживанию.

В целом по миру статистика такая. 2 миллиарда живут в зоне относительной стабильности, у них есть работа, еда (у кого-то по карточкам, у кого-то в изобилии), нет только уверенности в завтрашнем дне. Для остальных жизнь превращается в выживание: нормы питания ниже медицинских, высокий уровень смертности. Они не умирают массово прямо сейчас, они адаптировались: едят то, что растет, пьют то, что течет, живут там, где можно укрыться. Но воспроизводство человеческого капитала там практически остановлено.

Западноевропейская индустрия массовой моды прекратила существование в привычном виде. Ни одежда, ни ткани больше не производятся и не импортируются в достаточных масштабах — не хватает энергии и сырья, логистические цепочки разорваны.

— Это куртка, — Лина, 23 года, показывает результат недельной работы. — Основа — спецовка электрика, сверху нашит утеплитель для труб.

Куртка выглядит странно для глаза, воспитанного на глянцевых журналах — лоскутная, угловатая, серебристая. Но она теплая, непромокаемая и, главное, существует.

— Изоспан сейчас популярный материал, — объясняет Лина. — Он дешевый, легкий, держит тепло. Из него шьют куртки, штаны, вставляют в зимнюю обувь. Это уродливо в старом понимании, но мы привыкли.

"Мы" — это поколение, которое не помнит H&M и Zara. Для них куртка из изоспана — норма. Более того, в этом начинают видеть эстетику.

В мастерской на окраине Нойкёльна пахнет канифолью и машинным маслом. На стеллажах десятки единиц техники: тостеры, кофемолки, пылесосы. В углу стоит велосипедный электромотор, на столе плата от стиральной машины. На стене плакат: "Починить — значит выжить". Это не метафора.

В каждом районе есть мастерская, где принимают сломанную технику. Часто клиенты расплачиваются за ремонт едой или услугами.

Мартину за пятьдесят, до кризиса он был инженером на заводе Siemens. Сейчас руководит мастерской, где одновременно работают человек двадцать.

— В двадцатых люди выбрасывали вещи из-за сломанной кнопки, — говорит он, не отрываясь от паяльника. — Сейчас каждая кнопка на вес золота. Мы ищем доноров, перепаиваем, переставляем, колхозим. Получается некрасиво, но работает.

В мастерской разбирают старые принтеры на запчасти, восстанавливают платы сгоревших телефонов, перематывают электродвигатели. В углу лежит мертвый ноутбук, ждет, когда появится донор.

Экономисты называют это "коррекцией рынка труда", социологи — "трансформацией семейных моделей". Сами участники не называют это никак, они просто перестают участвовать.

Промышленный комплекс в городе Пхёнтхэк, провинция Кёнги, известен как логистический хаб компаний, входящих в альянс Atlas. Менее известен тот факт, что на его окраине расположен один из крупнейших в стране "центров реструктуризации". Формально эти учреждения регулируются законом "О социальной реабилитации должников" 2031 года. Неформально их называют долговыми деревнями.

— В 2020-х это были подвалы и склады, куда люди сбегали от коллекторов, — объясняет Ли Чжун Хо, управляющий центра. — Сейчас это бизнес-модель — банки продают нам проблемные кредиты, мы предоставляем жилье и работу, должник гасит обязательства трудом. Государство не вмешивается.

В центре проживает 2800 человек, средний возраст — 54 года, средний срок пребывания — 7 лет. Каждый носит браслет с чипом, как при домашнем аресте. 70% заработка уходит в погашение долга, 30% — на лицевой счет, который можно тратить внутри периметра.

Пак Сон Хо, 56 лет, бывший сотрудник Samsung (в 2035 компания вошла в Nexus), здесь четвертый год.

— Я потерял работу в 2038, — говорит он. — Можно было объявить банкротство, но это означало, что жена и дети будут нести это клеймо. Здесь проще. Я отрабатываю, долг уменьшается.

На вопрос, видит ли он семью, Пак показывает телефон. Раз в месяц он оплачивает видеозвонок — 15 минут, 15 тысяч вон.

— Дочь вышла замуж в прошлом году, я смотрел запись свадьбы. Отправил деньги на подарок через систему. Зять знает, где я.

По данным Министерства юстиции, на начало 2042 года в подобных центрах по стране проживает около 720 тысяч человек. Еще примерно 400 тысяч числятся безработными, но фактически скрываются от кредиторов.

Район Сугинами на западе Токио — типичный спальный район, где в 1980-х селились семьи среднего класса. Сегодня здесь расположен кластер муниципальных микро-апартаментов, заселенных преимущественно мужчинами старше 50 лет. Их называют "хоникоси" — переступившие черту. Термин вошел в официальный оборот в 2037 после принятия закона "О поддержке лиц с устойчивой социальной изоляцией".

Йошида Кендзи, 63 года, живет в квартире площадью 12 квадратных метров шестой год. До выхода на пенсию работал в страховой компании, поглощенной альянсом Aegis.

— В 2036 предложили уйти по сокращению с половиной выплат, — рассказывает он. — Жена ушла раньше, к дочери. Дочь живет в Осаке, звонит раз в месяц. Я пытался найти работу три года, потом перестал.

Квартира оборудована системой автоматического жизнеобеспечения: роботизированная доставка продуктов раз в три дня, автоплатежи, телемедицина. Человек может не выходить месяцами. Пособие покрывает базовые нужды.

— Мне не нужен внешний мир, — говорит Йошида. — Там все дорого и все требуют денег. Здесь не нужно платить и никто меня не трогает.

По данным токийской мэрии, в столице зарегистрировано около 380 тысяч хоникоси, официально признанных затворников, получающих пособие. Общенациональная оценка колеблется от 1.8 до 2.5 миллионов. Для сравнения: в 2020 году официальное число хикикомори оценивалось в 1.15 миллиона, но тогда в статистику входили в основном молодые люди.

Пока мужчины осваивают стратегии добровольной изоляции, женское население адаптируется иначе. Ким Сук Чжа, 58 лет, работает уборщицей в офисном центре в районе Каннам. Муж исчез три года назад.

— Он сказал, что едет в командировку в Пусан, и не вернулся, — говорит она, не отрываясь от работы. — Через год пришло уведомление из центра реструктуризации: ваш супруг проживает по такому-то адресу, задолженность составляет такую-то сумму, можете связаться. Я не стала.

— Почему?

— Он взрослый человек, имеет право выбирать. У меня своя жизнь, у детей своя, у него своя. Мы не обсуждаем эту тему.

Дочь Ким Сук Чжа, 32 года, работает оператором в дата-центре. На вопрос об отце отвечает коротко:

— У меня нет отца.

Социологи фиксируют формирование нового поколения — людей 25-35 лет, выросших в семьях, где отец либо отсутствовал, либо был социально исключен.

— Они не хотят повторять эту модель, — говорит профессор социологии университета Корё Чхве Мин Сук. — Отсюда рекордно низкий уровень браков, предпочтение временных контрактов и высокая мобильность. Они не готовы брать на себя долгосрочные обязательства, потому что видели, к чему это привело их отцов.

Рынок труда отреагировал на новую реальность появлением специализированных ниш, возникли профессии, обслуживающие "исключенное население". Компания "Сохён сервис" — типичный пример, она занимается дистанционным обслуживанием должников в центрах реструктуризации и затворников на дому.