Голос в камне. Исправлено и дополнено

— Говорите.

Кузнецов оглянулся на администраторшу. Валентина Степановна все так же перебирала бумаги.

— Слепок, — выдохнул он. — В квартире Архиповой — самой первой, которая пропала, — я нашел слепок. На дне дыры лежала... ну, как бы рука. Только не человеческая. Из серого такого материала, как застывший пластилин. И на ней — все линии, все морщины, даже шрам от ожога. Архипова в детстве руку обварила. И этот слепок — точная копия. Понимаете? Точная копия ее руки, как будто кто-то снял форму. Я докладывал в область руководству. По-моему, они мне просто не поверили — решили, что я с похмелья. Приказали приобщить в качестве вещественного и больше ни гу-гу. Ну и я им не напоминал. В общем, словно и не было такого.

Горелов молчал. Факты в его голове привычно пытались выстраиваться в схему, но схема не стыковалась. Фрагмент А — пропажи на первых этажах. Фрагмент Б — оплавленный бетон. Фрагмент В — слепок руки. Связь между ними безусловно должна быть, но она ускользала.

— Где сейчас этот слепок?

— У меня в отделении. В сейфе.

— Завтра посмотрю. Что еще?

— Сами жители, — Кузнецов опять понизил голос. — Они напуганы. Это не обычный страх. Тут другое. Они боятся о чем-то говорить, но при этом... — он запнулся. — У нас тут до августа жило две тысячи человек. Сейчас, может, чуть меньше. Вы видели город. Работы нет, перспектив нет, молодежь уезжает. Остались одни старики. И вот эти старики... они знают. Они что-то знают, но молчат. Как будто дали подписку о неразглашении, или просто привыкли так жить — молчать и бояться. Вы понимаете? Мне кажется, тут у них одна тайна. Одна на всех.

— Какая тайна?

— Я не знаю. — Кузнецов отодвинул пустой стакан. — Но я знаю, где она начинается. Это Институт. Институт Прикладной Биокремнийорганики. Слышали о таком?

Горелов снова вспомнил фотографию. Мужчина на фоне кирпичной стены. И буквы на ржавом козырьке: '...ПРИКЛА... БИО...'.

— Слышал, — сказал он. — Краем уха.

Они просидели еще час. Кузнецов показывал фотографии на телефоне — дыры в полах, оплавленный бетон, общий план города с отмеченными точками исчезновений. Восемь красных флажков на карте. Они складывались в почти правильный круг, в центре которого находилась территория Института. Не его производственных корпусов, которые Горелов видел на въезде в город, а главного его здания, которое располагалось почти в центре Приозерска. Здания, впрочем, такого же брошенного как и корпуса.

Вот смотрите, — лейтенант водил пальцем по экрану. — Все пропавшие жили или работали в радиусе не более полукилометра от Института. Архипова — триста метров. Кротов-электрик — его дом прямо напротив центрального входа в здание. Мезенцев-фельдшер — его амбулатория в двух шагах. Я проверял: город практически стоит на карстовых пустотах, и все эти пустоты соединяются. Где-то под нами — целая сеть пещер и ходов. Их в семидесятых расширяли, бетонировали, протягивали коммуникации. А потом, в конце восьмидесятых, — все бросили и замуровали. Почему — никто не говорит. Или скрывают, или действительно ничего не знают. Такой вот народ здесь обитает.

— А вы пробовали найти документы?

Кузнецов вздохнул:

— Пробовал. Архив либо уничтожен, либо вывезен. В местной библиотеке есть кое-что, но так, общие сведения. Там, кстати, тоже Валентина Степановна заправляет.

Горелов покосился на администраторшу. Та как раз поднялась из-за столика и направилась к ним с заварочным чайником.

— Еще чаю, мальчики?

— Спасибо, — Горелов покачал головой. — Валентина Степановна, вы ведь в курсе как работает здешняя библиотека? Говорят, там же хранятся и архивы? Мне бы взглянуть на них. Это совершенно необходимо для следствия.

Женщина поставила чайник на стол и скрестила руки на груди.

— Завтра приходите, — сказала она. — К полудню. У меня есть ключи. Только архив у нас неполный. Что здесь делали в советские времена — почти не сохранилось. Но есть подшивки газеты 'Красноозерский рабочий', есть протоколы собраний, ну и так, по мелочи.

— А про Институт что-нибудь осталось?

Валентина Степановна поджала губы:

— Про Институт у нас мало говорят. И почти не писали.

— Почему?

— Потому что, — она взяла чайник и повернулась, чтобы уйти. Но, сделав пару шагов, остановилась. — Знаете, товарищ следователь, я вам так скажу. Когда в восемьдесят девятом Институт закрывали, по городу ходили слухи. Разные. Говорили, там под землей нашли какие-то пещеры с горячей водой и приспособили их для опытов. Говорили, там работали военные биологи — не простые, а со спецдопуском. Говорили, они там вывели что-то такое, чему не полагается по земле ходить. А потом — взрыв, пожар, эвакуация. И тишина. И, кстати, еще с тех пор у нас люди пропадают. Не часто, не каждый год, но бывало. А этой осенью — как прорвало.

Она развернулась и ушла за стойку. Горелов проводил ее взглядом. Сумерки за окном сгустились. В буфете горела одинокая лампочка под пыльным абажуром, и от этого лица собеседников казались желтоватыми, нездоровыми. Самовар давно перестал пыхтеть. Валентина Степановна ушла к себе, оставив на стойке табличку 'Закрыто'. Горелов и Кузнецов остались вдвоём.

— Значит, вы говорите — чертовщина, — произнёс Горелов, помешивая остывший чай.

— Именно так, товарищ майор. — Кузнецов поёрзал на стуле. — Я вам про пропавших рассказал. Но пропавшие — это только верхушка. Тут еще есть кое что.

— Что именно?

Лейтенант бросил быстрый взгляд в окно, словно опасаясь, что кто-то может подслушать с улицы, и наклонился через стол.

— Жители. Они видят всякое. По ночам. Я сперва думал — пьют люди, скучно им, вот и мерещится. Но когда пятеро непьющих старух описывают одно и то же с разницей в мелких деталях — тут уж поневоле задумаешься. Я по-первости пытался посылать эти показания в район, но мне намекнули, что лучше не надо — примут за психа, или наркомана. Вот я и завел отдельную папку.

Горелов достал блокнот:

— Давайте по порядку. Кто, когда и что видел. Мне нужны конкретные показания.

Кузнецов кивнул и, порывшись в планшете, вытащил потрёпанную папку с надписью 'Обращения граждан — неучтённые'. Видимо, тех самых, которые он не решился включить в официальный рапорт.

— Я их по-своему записывал, — сказал он извиняющимся тоном. — Для себя. Чтобы самому не свихнуться. Я тут дал им названия для удобства. Вот, слушайте.

Он открыл папку и начал читать:

— Анастасия Трофимовна Ковалёва, восемьдесят четыре года. Живёт на Первомайской, одна. Почти слепая — катаракта, глаукома, всё вместе. В поликлинику не ездит — не на чем. Ночью она, естественно, не видит ничего. Но слышит. И чувствует.

Кузнецов перелистнул страницу.

— Две недели назад — я как раз составлял очередной рапорт о пропаже Рябых — она звонит в отделение. Трубку взял я. Она говорит: 'Саша, ко мне кто-то приходил. Я слышала шаги по половицам. Мягкие такие, мокрые, будто босиком по воде. Он дошёл до моей кровати и встал. Я чувствую — стоит и смотрит. Я его не вижу, но знаю: он здесь. Он тёплый. От него пахнет грозой и мокрым речным песком. Я спросила: 'Кто тут?', а он ничего не ответил. Потом наклонился и дотронулся до моего лица. У него была холодная рука, но не ледяная, а так — прохладная, как земля после дождя. И гладкая. Он провёл пальцем по моей щеке и ушёл. Шаги — обратно к двери. И запах исчез'.

Горелов перестал писать:

— Слепая старуха. Что она могла видеть?

— В том-то и дело, что ничего. Но я наутро зашёл к ней — проверил. На половицах в коридоре — следы. Как от засохшей слизи. Босых ног. Только пальцев не пять, а... — Кузнецов запнулся. — Не пять. То ли шесть, то ли семь. След смазанный, непонятный. Я сфотографировал. Фотография в папке.

Он протянул Горелову мутный снимок, сделанный на телефон. На сером дощатом полу темнел отпечаток, действительно похожий на человеческий, но с искажёнными пропорциями. Слишком длинные пальцы. Слишком узкая стопа. И с количеством пальцев...

— Она сказала — 'тёплый гость', — добавил Кузнецов. — Представляете? Не 'монстр', не 'чудовище', а 'гость'. Она его не испугалась.

— Второй случай посерьёзнее, — продолжил чтение папки участковый. — Николай Петрович Горюнов, пятьдесят два года. Работает в котельной, живёт на северном выезде из города, у леса. Недели три назад — точного числа не помнит, но это было вскоре после исчезновения Кротова — он возвращался домой поздно. Часа в два ночи. Шёл от котельной вдоль забора Института. И видит: стоит у забора корова.

Горелов поднял бровь:

— Корова?

— Да. Только, говорит, корова была странная. Серая, гладкая, без шерсти. И вымя у неё... не такое. В общем, вымя болталось где-то на боку. И ещё — у неё не было глаз. Вообще. Там, где должны быть глаза, — гладкая серая кожа. Но при этом она смотрела. Горюнов говорит: 'Я иду, а она голову поворачивает и следит за мной. Я влево — она влево. Я вправо — она вправо. А глаз нет. И от этого ещё страшнее'.

— И что в итоге? Он убежал?

— Он мужик не робкий. Достал фонарь, посветил на неё. И тут она, говорит, начала таять. Прямо на глазах. Как воск от огня. Потекла серой лужей под забор — и всё. Наутро на том месте нашли только засохшую плёнку на траве. Я сам эту плёнку видел. На ощупь — как целлофан, только тоньше.

— Дальше, — Кузнецов перевернул страницу. — Пашка Бойко, четырнадцать лет. Сын продавщицы из универмага. Она у меня в списке — Бойко, которая четвёртой пропала. А Пашка пока жив и здоров.

Кузнецов вздохнул и отпил холодного чаю.

— Пашка парень наглый. Месяц назад, ещё до всех этих событий с Архиповой, он полез на территорию Института — на спор, с пацанами. Они играли в 'слабо'. Пашка хвастался, что ничего не боится. Залез. Вернулся через час — мокрый, бледный, трясётся. Два дня не разговаривал. Потом рассказал.

— Что он видел?

— Птицу. Он говорил — 'птица', но я думаю, это совсем не птица. Он сказал: 'Она сидела у порога котельной. Большая, с хорошего орла, по его словам. Только без перьев. Голая. И блестящая, словно мокрая. Крылья были, тоже без перьев, но с кожистыми перепонками. И клюва не было. Вместо клюва что-то вроде хоботка. Как у бабочки. Она смотрела на меня и перебирала лапами. Я хотел убежать, а она открыла рот — вот тут, — Пашка показал на горле, — и издала звук. Как радио, когда не ловит. Шипение. И в этом шипении мне почудились слова. Очень неразборчиво Но я понял смысл. Она спросила: 'Ты кто? Что ты такое?''

Горелов перестал писать

— Птица спросила у мальчика, кто он?

— Да. Пашка говорил: 'Я испугался так, что даже не заорал. Просто повернулся и побежал. А она смотрела вслед, пока я не вылез через дыру в заборе'. Я потом осмотрел то место, где она сидела и нашёл серые хлопья. Как засохшая слизь. И в ней — фрагменты тонких полых костей. Как птичьих.

— Дальше. Рябых. Тот самый, который пропал шестым.

— Помню — сторож водокачки.

— Да. Он исчез в ночь на пятое октября. Но перед этим за два дня до исчезновения он приходил ко мне в отделение. Собственной персоной. Был взволнован. Сказал: 'Саша, я видел такое, чего не может быть'. Он ночью делал обход — у него такая работа, каждый час проверять насосы. Подходит к резервуару и видит: из земли растёт человек.

— В смысле — растёт?

— Буквально. Как гриб. Сначала из трещины в асфальте появилась серая лужа. Потом она начала пузыриться и подниматься столбом. Потом столб превратился в фигуру. Человеческую. Только без лица. На месте лица — гладкая поверхность. И она стояла и покачивалась, как водоросль. Рябых подошёл ближе — не убежал, потому что он был старый, упрямый и ничего не боялся — и окликнул его. И тогда фигура повернулась к нему. И на гладком лице начали проступать черты. Угадайте, чьи?

Горелов молча ждал.

— Его собственные, — сказал Кузнецов. — Лицо Рябых. Как зеркало. Только кривое. Глаза на разных уровнях. Рот перекошен. Но это было его лицо. И оно попыталось улыбнуться. А потом — просто ушло в землю. Втянулось обратно в трещину. Рябых прибежал ко мне белый как смерть. Сказал: 'Саша, оно меня скопировало. Оно теперь знает, как я выгляжу. Оно придёт за мной'. Я успокаивал его, как мог. Сказал — нервы, переутомление. Предложил взять отгул. А через два дня он исчез.

— Вы проверили трещину?

— Проверил. Она была заполнена серой массой. Полужидкой. Трогать ее, честно говоря, побоялся. Хотел взять образец, но пока ходил за банкой, масса исчезла. Я думаю, оно ушло обратно. Вместе с копией Рябых.

— Еще одно. Я бы сказал, простенько, но жутковато.

— Ну-ну, — подбодрил коллегу Артем.

— Матрена Алексеевна Брагина. Живет в частном доме на окраине. У нее пропала кошка. Не могла найти три дня, а потом объявилась. Пришла поздним вечером — поскреблась в дверь. Бабушка обрадовалась, пустила в дом, конечно. Кошка зашла. Матрена Алексеевна при свете присмотрелась, а кошка-то странная — шерсть, вроде, есть, но не в виде шерстинок, а сплошной вроде как коркой — ну так она объяснила. Так на статуэтках у животных шерсть изображают. И глаза у кошки слепые, словно у той же статуэтки. В общем, старушка испугалась и закричала. А кричать Матрена Алексеевна умеет, я это знаю, — Кузнецов усмехнулся. — Почти на ультразвуке. Кошка бросилась прочь — к двери, но не добежала, растеклась в скользкую слизистую лужу. Брагина долго не решалась к этой луже подойти, но потом осмелела — взяла ведро, тряпку, вытерла. Тряпку бросила в ведро. А час спустя, заходит в кладовку, где ведро оставила, тряпка-то выплезла из ведра и ползет к двери, как огромный толстый червяк. Тут уж нервы у бабушки не выдержали — убежала, рыдая, к соседям. Те не сразу поверили. Пока то-се, пришли к ней в дом, а тряпки уже нет — уползла. Только слизистый след на полу.

Участковый перевел дух, отхлебнул остывшего чая.

— И последнее на сегодня, — Кузнецов перевернул еще одну страницу. — Семья Приходько. Муж, жена и дочь-подросток. Живут в доме на Советской, почти в центре. В ночь на прошлую субботу — то есть четыре дня назад — все трое проснулись от странного света. За окном. Они выглянули и увидели на пустыре за домом свечение. Зеленоватое, мягкое. И в этом свечении двигались фигуры. Три фигуры. Муж, жена и дочь — точные копии самих Приходько, только серые и полупрозрачные, как медузы. Они стояли на пустыре и... танцевали. Медленно, плавно, как под водой. Копия мужа кружила копию жены. Копия дочери стояла рядом и раскачивалась. Настоящие Приходько смотрели на это минут пять. Потом муж открыл окно и крикнул: 'Эй! Вы кто?' Фигуры остановились. Повернули головы — все трое одновременно. И начали таять. Свечение погасло. Утром на пустыре нашли серый налёт на траве.

— Что сейчас с этими Приходько?

— Хотят уехать. Я их пока отговорил — сказал, что идёт расследование, что из Москвы прислали специалиста.

Горелов закрыл блокнот и несколько минут молчал. За окном свистел ветер, и где-то далеко, на грани слышимости, ухала котельная. Или не котельная.

— Саша, — сказал он наконец. — А вы сами что-нибудь видели? Лично?Кузнецов долго не отвечал. Потом медленно закатал левый рукав форменной рубашки. На предплечье темнел шрам — свежий, ещё розовый, с неровными краями.